Радикулитным манером стоят. Согнувшись.
Федоткин им: «Доброе утро, господа, давайте знакомиться, я — Президент России, демократический, законно избранный, а вы кто?» А они отвечают: «Местные мы. При тебе теперь будем, кормилец».
Федоткин тогда из-за стола выбрался, руку всем подал, двоих, которые сильно пожилые были, разогнуть попытался — не смог.
— Господа, — сказал, — к чему это? Пусть каждый займется своей работой.
— Ага! — обрадовались. — Так мы начнем?
— Конечно! — обрадовался и Федоткин, — и хотел обратно к столу пойти: там ему еще про Конституцию оставалось и с межнациональными отношениями разобраться, но не тут-то было. Сбоку под ручку взяли: «Извините, Антон Иванович…» Федоткин сначала удивился — уж не путч ли, так рано еще — но вроде нет, не путч. А просто отвели его всем радикулитным коллективом от стола подальше и вокруг бродить начали.
Один сразу с сантиметром приступил и всего Федоткина с ног до головы измерил, другой пульс пощупал и в глазное дно заглянул, третий насчет меню заинтересовался: по каким дням творожку на завтрак Федоткину давать, а по каким — морковки тертой? А четвертый, слова не говоря, чемоданчик ему всучил и кнопку показал, которую нажимать, если все надоест. Стоит Федоткин от ужаса сам не свой, чемоданчик проклятый двумя руками держит, а к нему уже какой-то лысый пробирается с альбомом и спрашивает: «Как насчет обивочки, Антон Иванович? Немецкая есть, в бежевый цветок, есть итальянская, фиолет с ультрамарином в полоску. И что паркет: оставить, как есть, елочкой к окну, или будет пожелание переложить елочкой к дверям?»
Тут Федоткин от возмущения даже в себя пришел. «Это, — говорит, — все ерунда!» И обивку велит унести с глаз долой, и паркет оставить елочкой к окну, и на завтрак давать все подряд… «Вы что, — говорит. — Вы знаете, какое сейчас время в России?!»
Переглянулись. «Знаем», — отвечают.
А Федоткин разгорячился: «Какое, — спрашивает, — какое? Ну?»
«Да как всегда, — говорят, — судьбоносное. Только что ж нам теперь, Президенту собственному, законному, всенародно избранному, моркови не потереть?»
Федоткин от таких слов сильно задумался. «Хорошо, — говорит. — Я согласен, только давайте побыстрее, а то — Конституция, межнациональные отношения… Время не ждет».
Побыстрее так побыстрее. Только он паркер вынул да над листом занес, глядь: стоят опять у плеча в полупоклоне.
Крякнул Федоткин с досады, паркером обратно щелкнул, прошел в трапезную, а там уже стол скатерочкой накрыт, и всяко-разно на той скатерочке поставлено — и морковки тертой обещанной, с сахаром, и творожку свежайшего, и тостов подрумяненных, да чаек-кофеек в кофейничках парится, да сливки белейшие в кувшинчике, да каждый приборчик в салфетку с вензелем завернут, а на вензеле том двуглавый орел сам от себя отвернулся. Федоткин аж загляделся.
А как откушал да к столу письменному воротился, таково сил ему прибавилось, что просто пиши — не хочу! Взял он снова паркер, белый лист к себе пододвинул и решительно начертал: «Насчет Конституции» — подчеркнул даже трижды. А развить-то мысль и не удалось. Закрутило его, болезного. Сначала, помнится, протокол был — с послами всяческими знакомили, потом по хозяйству (башни кремлевские по описи принимал), потом хлеб-соль от заранее благодарного населения съел, в городки поиграл для здоровья; потом на педикюр позвали — бо негоже президенту российскому, демократическому, с когтями ходить, как язычнику; а потом сам собой и обед подошел.
А к обеду такое на скатерти развернулось, что встал Федоткин из-за стола уже ближе к ужину и стоял так, вспоминая себя, пока его под локоток в сауну не отвели. В сауне-то его по-настоящему-то и проняло: плескался Федоткин пивком на камни, в бассейне тюленьчиком плавал, как дите малое, жизни радуясь. Под вечер только вынули его оттуда, вытерли, в кабинет принесли да пред листом бумаги посадили, откуда взяли. Посмотрел Федоткин на лист, а на ем написано: «Насчет Конституции». И подчеркнуто. А чего именно насчет Конституции? И почему именно насчет нее? И что это такое вообще? Задумался над этим Федоткин, да так крепко, что даже уснул. Его в опочиваленку-то и перенесли, прямо с паркером в руке. А к утру на скатерке снова еды-питья накопилось, и гостеприимство такое в персонале прорезалось, что никакой силы-возможности отлынить Федоткину не было. Да и потом тоже… в общем, вскорости обнаружилось, что за бумаги садиться — только зря туда-сюда паркером щелкать.
Ну вот. А однажды — это уж много снегов выпало да водой утекло — проснулся Федоткин, надежа народная, в шестом часу пополудни. Кваску попил, поикал, полежал, к душе прислушиваясь: не захочет ли чего душа? — и услышал: пряника ей захотелось, мерзавушке. Он рукой пошарил — ан как раз пряника-то в околотке не нашлось! Огорчился Федоткин, служивого человека позвал. Раз позвал, второй позвал — тихо. Полежал еще Федоткин — а потом встал, ноги в тапки сунул да и побрел, насупив брови до самых губ, пешком по Кремлю. И когда нашел того служивого, на инкрустации екатерининской врастяг дрыхнувшего, то, растолкав, самолично надавал ему по преданным сусалам, приговаривая, чтобы пряник впредь всегда возле квасу лежал! И, уже бия по сусалам, почуял: вот оно когда самое-самое подкатило! Тут Федоткин трубку телефонную снял, всему своему воинству радикулитному сбор сделал — и такого им камаринского сыграл, что мало никому не показалось, а многим, напротив, показалось даже и весьма изрядно. Все упомнил, никого не забыл, гарант общерассейский! И насчет меню, и обивкой ультрамарин непосредственно в харю, и насчет паркета — чтобы к завтрему переложить его елочкой к дверям, да не елочкой — какие, блин, еще елочки! — ливанским кедром!
А насчет листка того, с Конституцией, он с дядькой, который приставлен был от случайностей его беречь, посоветовался… Тот врачей позвал, и врачи сказали: убрать ту бумажку со стола к чертовой матери, вредно это, на нервы действует. Да и то сказать: какая Конституция? зачем? мало их было, а что толку?
И вообще, насчет России — однажды после баньки решилось довольно благополучно, что она уж как-нибудь сама. Великая страна, не Швейцария какая-нибудь, прости Господи! Выпрячь ее, как лошадь, — да выбредет куда-нибудь к человеческому жилью, если по дороге не сдохнет.