http://www.avsim.su/…kogo-aerodroma/
я неоднократно наталкивался на упоминание о аэродроме Низино, с которого действовал 5 иап ВВС КБФ, тесно взаимодействовавший с летчиками 71 иап ВВС КБФ (оба полка входили в 61 бригаду), базировавшийся на Бычьем поле. Заинтересовавшись, я попытался установить местоположение бывшего аэродрома Низино. В книге Каберова «В прицеле свастика» имелось достаточно подробное описание аэродрома, однако точных ориентиров на местности указано не было. Было известнотолько, что он находился в 5-7 км южнее Петергофа, и севернее деревни Гостилицы. Найти сам населенный пункт Низино не составило особого труда. Место, как оказалось, имело богатую историю.
Краткая история Низино XV-XIX вв.
Местность известна с XV века под названием Поповой горы, что в шведских писцовых книгах и на картах было обозначено как Pappingondo (Поповский приход). После освобождения этих земель, как гласит легенда, появилось второе название Бабигон или в просторечии Бабий гон — переделанное русскими из шведского. В 1750-х годах при императрице Елизавете здесь был посажен фруктовый сад, а при Павле некоторое время находился золотой шатер, подаренный императору персидским шахом по случаю окончания русско-персидской войны.
В XVIII веке в Бабигоне был создан Фонтанный водовод для для питания фонтанов и каскадов Верхнего сада и Нижнего парка Петергофа и Луговой парк, площадью более 85 гектаров, из которых почти 18 гектаров были заняты девятью прудами — Большим запасным (Никольским), Самсоновским (Малым запасным), Орлиным, Руинным, Круглым, Мельничным, Саперным, Бабигонским, Церковным.
При Николае I в 30-е — 50-е годы XIX века происходит застройка и благоустройство территории Бабигонских высот и долины Петергофского канала. Деревни находящиеся недалеко от Бабигона были переименованы в честь членов императорской фамилии и стали называться: Владимирово, Костино, Марьино, Минино, Санино, Сашино, Ольгино, Мишино, Луизино. Лишь несколько деревушек, находившихся к западу, объединили в одну, дав ей нейтральное название — Низино. Помимо новых звучных имен, всем деревням была придана строгая, геометрически правильная планировка.
В эти же годы на территории Бабигонских высот появляются живописные уголки с павильонами, построенными в «русском сельском» стиле, вроде Царской мельницы или Никольского сельского домика, возникшего по повелению Николая в 1834г. в качестве сюрприза для императрицы Александры Федоровны. Позднее были постороены Озерки или Розовый павильон (1847г.) и Бельведер (1853-1856гг), стилизованные под античную архитектуру. Ансамбль венчала церковь святой мученицы царицы Александры, построенная высоком Бабигонском холме (1851-54гг). Все эти разностильные и разнохарактерные постройки возводились придворным архитектором Николая I — А. И. Штакеншнейдером.
Прикрепленные изображения
В советсткое время военные обратили внимание на местность вокруг Низино. С господствующих высот отлично просматривались побережье Финского залива, Кронштадт и Ленинград. А ухоженный ансамбль лугового парка, представлял собой почти готовое удобное летное поле. Оно имело достаточные размеры для размещения истребительного авиаполка КБФ, способного надежно прикрыть Ленинградский порт и главную базу флота (следует отметить, что ПВО Кронштадта до конца 30-х гг не имело собственного аэродрома на острове для базирования истребителей). Расчетное время полета дежурного звена истребителей из Низино в Кронштадт составляло всего 2-3 минуты. Исходя из этого в апреле 1938 года в составе авиации Краснознаменного Балтийского флота был сформирован новый истребительный авиаполк 5 иап, который и разместили в непосредственной близости от поселка Низино (5 иап, впоследствии 3-й гвардейский истребительный авиационный Краснознаменный ордена Ушакова полк ВВС КБФ).
Полк входил в состав 61 иабр и имел пятиэскадрильный состав. С апреля 1938 года по май 1939 года 5 иап возглавлял кавалер дважды краснознаменец майор Андрей Михайлович Морозов, участник боев в небе Испании. Впоследствии он был назначен был назначен на должность командира 61-й АБ ВВС Краснознамённого Балтийского флота, которой командовал до августа 1941 года.
На вооружении 5 иап состояли истребители И-15бис, И-16. Размещался 5 ИАП в небольшом гарнизонном городке (жилгородок). Холостой летно-технический состав, сержанты и рядовые (краснофлотцы) проживали в казармах, по флотскому обычаю именовавшихся кубриками. Семейным офицерам были предоставлены квартиры в каменных домах. В гарнизоне был оборудован водопровод, который обеспечивала высокая водонапорная башня, одновременно служившая хорошим ориентиром при полетах. От гарнизонного клуба обсаженная деревьями аллея вела к аэродрому с травяным покрытием. У границы летного поля на берегу небольшой речки, густо поросшем ивняком, размещалась штабная землянка. Самолеты размещались в 2 земляных ангарах-капонирах. Для техников и оружейников была разбита большая палатка. Как и большинство травяных аэродромов Низино не имело строго определенной ВПП. Однако, судя по описанию, истребители заходили на посадку со стороны Лебяжьего. По необходимости взлет производился прямо со стоянок в сторону залива.
В 1939 г. из состава 5 иап была сформирована специальная эскадрилья, в которую вошли лучшие летчики полка: В.И.Акимов, А.К.Антоненко, И.Д.Борисов, П.А.Бринько, В.И.Парамонов и другие. Возглавил ее капитан И.Р.Новиков. Летчики эскадрильи приняли участие в боевых действиях в районе р. Халхин-Гол. Не потеряв ни одного самолета и ни одного летчика, эскадрилья успешно выполнила все боевые задачи. Полк активно участвовал и в советско-финляндской войне. В июне 1941г. в командование полком вступил майор Алексей Захарович Душин — дважды краснознаменец, участник боев в Китае, на Хасане и Карельском перешейке. После его перевода в 7 ИАП ВВС Черноморского флота 5 иап командовал Герой Советсткого Союза майор Петр Васильевич Кондратьев.
К 22.06.41 г. основная часть полка по-прежнему базировался на аэродроме Низино. Устаревшие И-15бис, учебные и санитарные машины (13 И-15бис, 7 УТИ-4, 1 УТ-2, 3 УТ-1 и 6 У-2) были размещены отдельно на аэродроме Ратчино и составили 5-ю учебную эскадрилью. Перед началом войны начался процесс перевооружения полка на самолеты МИГ-3, однако к моменту начала боевых действий завершить его полностью не удалось. Еще в феврале 1941 г. командование ВВС КБФ получило указание перевооружить МиГами 3-ю эскадрилью 5-го иап. В апреле последовало уточнение — надлежало перевооружить также 1-ю эскадрилью этого полка и закончить подготовку подразделений к 1 июля того же года. Хотя освоение истребителей МиГ—3 на Балтике планировали начать раньше, чем на Черном море, даже в мае, когда истребительные части авиации ВМФ ЧФ приступили к интенсивным учебным полетам (раньше не позволяли погодные условия), ни одна новая машина на Балтику еще не поступила. Пришлось первое время изучать МиГи «теоретически». 5-й иап приступил к учебным полетам гораздо позже, чем планировалось. По архивным данным, на 22 июня 1941 г. шесть МиГ—1 и семь МиГ—3 считались принятыми 5-м иап (эскадрильями капитанов Азевича и Уманского), но ни один летчик не считался готовым вылететь в бой на новых машинах. Кроме того, успели собрать и облетать 25 МиГ—3 с подкрыльевыми пулеметами (их иногда на флоте называли МиГ—3бк); эти истребители ожидали отправки в 71-й иап подполковника В.С.Корешкова. (Миги на флотах http://wunderwaffe.n…via/Mig3/17.htm). Таким образом на момент начала боевых действий на аэродроме Низино было 6 МиГ-1 и 7 МИГ-3 (по другим данным 29 – видимо учтены МИГ-3бк), а также 64 И-16 (29 серии).
На фото: комполка А.М. Морозов и А.З Душин и Герой Советсткого Союза Петр Васильевич Кондратьев.
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 02 December 2010 — 17:54
Тишину ночи разорвал вой сирены.
— Тревога! — вскрикнула Вера.
— И что не спится людям? — брюзжал Диков, поспешно одеваясь. — Которую ночь подряд…
Мы с Володей выбежали на улицу, окунулись в растревоженную сиреной прохладу ночи. Репродукторы гремели: «В гарнизоне объявлена боевая тревога! На флоте готовность номер один!..»
— Товарищ командир, — на ходу говорил Диков, — я помню, когда начались бои на советско — финской границе, точно так же была готовность номер один.
— Сейчас узнаем. На месте будет ясней…
Мы смешались с бегущими летчиками, техниками. Вот и ангары. Ворота настежь. Прибывшие сюда первыми уже выкатывают самолеты. Кто-то запустил мотор. Можно подумать, что тревога застала его в самолете. Неутомимый народ эти техники!
— Кто тут? А ну, помоги! — доносится до нас знакомый голос командира звена Багрянцева.
Мы с Диковым подталкиваем самолет, помогая выкатить его из ангара.
Товарищ старший лейтенант, — спрашиваю я у Багрянцева, — а готовность номер один — это как?..
Вообще это боевая готовность. — Он останавливается. — Так что могут дать вылет. Передай всем: самолеты опробовать и отрулить к речке. Обязательно замаскировать. Действуй тут, а я мигом, — говорит он, уходя к штабной землянке.
Летчики моего звена Алиев и Хрипунов порулили к реке. Я прогревал мотор своей машины, когда возвратился Багрянцев. Он нетерпеливо забарабанил кулаком по борту кабины. Я убрал газ.
— Где Федоров? — крикнул Багрянцев.
— Вон, справа. Тоже прогревает.
Слушай внимательно. Сейчас пойдем на разведку. Аэронавигационные огни не включать. Взлет по одному. Ты взлетаешь последним, идешь слева. Понял?
Он побежал к самолету Федорова. Минуты через две наши истребители, рассекая сумрак ночи, ушли в воздух.
На высоте значительно светлее, чем внизу. Внимательно наблюдаю за воздухом. Под нами Финский залив. Справа, чуть сзади, виден остров Котлин, на восточной стороне которого расположена военно — морская база Кронштадт. Впереди темнеет берег Выборгского залива. Дальше — Финляндия. Неужели опять затевают недоброе наши соседи?
Вспоминаю о своем младшем брате, погибшем в дни военного конфликта, развязанного финскими реакционерами, и невольно смотрю в сторону Выборга. Где-то там, на станции Кямяря, покоится Юра в братской могиле. Девятнадцатилетний лейтенант, командир роты! Ему бы жить да жить…
Багрянцев сворачивает вправо, в сторону Выборга. Некоторое время мы идем этим курсом, затем разворачиваемся влево, и огромный Выборгский залив остается позади. Где-то тут государственная граница с Финляндией. Ее темный берег, изрезанный отливающими серебром фиордами, тянется далеко на запад. Нигде ни огонька.
Мы уходим домой. В районе Лебяжьего снижаемся до двухсот метров. На малой высоте идем до самого аэродрома. Земля просматривается, но на старте на всякий случай горят два костра, обозначающие место нашего приземления.
Ну как, ночные истребители, — вылезая из кабины, улыбается Багрянцев, — видели что — нибудь?
Конечно, видели, — отвечает Федоров.
А что конкретно?
— Острова, финский берег, — смущенно, как на экзамене, говорит Михаил. — А больше ничего. Даже огней нет.
— Верно, ни огонька, — в раздумье говорит Багрянцев. — Это худо, пожалуй. Ладно, так и доложим.
На снимказ: лейт.Каберов и командир звена Багрянцев
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 02 December 2010 — 17:59
25.06.41 г. для усиления охраны Ленинграда и Кронштадта в состав полка была передана 3 аэ 13 иап (13 ОКИАЭ). До сентября 1941 г. наряду с задачами по прикрытию базы КБФ в Кронштадте и дальних рубежей Прибалтики, летчики полка выполняли разведку как сухопутного театра в районе Нарва — Кингисепп — оз. Самро, так и разведку финских шхер от Выборгского залива до 25 меридиана. В июле-августе 1941 г. летчиками полка сбито 57 самолетов противника.
Первые потери
4 июля 1941г 5 иап потерял двух летчиков и два самолета. Это были не боевые потери. Вспоминает Каберов: «Восточнее нашего аэродрома — я увидел это издалека — что-то горело. На земле меня ожидала горькая весть: погиб наш боевой товарищ Петр Хрипунов. Возвращаясь с базы, он и Алиев заходили на посадку. В то же время пришел с задания летчик соседней эскадрильи Окопный на истребителе МиГ-3. Радио на самолетах нет, а на сигнальную ракету Окопный отреагировал поздно. На развороте он столкнулся с заходившим на посадку самолетом Хрипунова. Беспомощно смотрели мы со стороны, как догорали останки двух машин… Близко подходить было нельзя: еще рвался боезапас.
— Вот и нет больше нашего Петра Фалалеевича, — сказал кто-то из летчиков. — А как он рвался в бой, как хотел сразиться с фашистами!..
Ужинали молча. Потом майор Новиков еще раз напомнил нам об осмотрительности в воздухе…»
18.07.41 г. 5 иап понес первую боевую потерю. Героически погиб мл.лейтенант Алиев. Помню хорошо 27-й день войны — 18 Июля 1941 года –вспоминает Каберов — наше звено только что произвело посадку. Как и всегда, лётчики выпрыгнули из кабин, дали указания техникам и собрались у моего самолёта. Лейтенант Алиев был как-то взволнован.
— Что случилось, Гусейн? — спросил я его.
Он снял с головы шлем, помял его в руках, возмущённо сказал:
— Командир, когда же этому конец будет?
— Не понимаю… — пожал я плечами.
— Как не понимаешь! — глаза Гусейна сверкнули гневом. — Там люди гибнут, а мы здесь воздух утюжим! За что нас кормят?
Я хорошо знал Гусейна Алиева, этого скромного, прямого и на редкость храброго лётчика. Настроение его было понятным.
Я ответил не сразу. Меня и самого волновал этот вопрос. Многие наши товарищи на других участках уже давно воюют, сбивают самолёты, таранят. А мы целыми днями летаем над Кронштадтом, так сказать, «прикрываем флот с воздуха»… И каждый такой вылет считается боевым! Сколько у нас уже таких «боевых вылетов»!
Я хорошо понимал Гусейна, понимал и третьего нашего товарища — жизнерадостного Колю Соседина… Но я не успел им тогда ответить: нас срочно вызвал командир полка.
Герой Советского Союза Майор П. В. Кондратьев встретил нас тепло, по-отцовски:
— Ну, базовые лётчики, устали, наверное?
— Никак нет!
— Тогда быстренько знакомьтесь с обстановкой…
А обстановка была невесёлой. Немцы оказались под Лугой!
Синие зловещие стрелы, словно щупальца, тянулись на карте к Ленинграду, Таллину, Нарве, Новгороду. Северо — западнее Луги, между деревнями Сабек и Осьмино, была окружена крупная мотомеханизированная колонна противника. Вот по ней-то нам и предстояло нанести штурмовой удар.
Я помню, как просияло лицо Гусейна. Посмотрел на нас с Сосединым и как-то по-детски подмигнул нам обоими глазами.
И вот мы уже бежим к самолётам. Запускаем моторы, набираем высоту. Прошли Волосово. Справа большой пожар, горит деревня Ивановская. Голубая лента реки Луги и деревня Сабек, а за ней на дороге враг. Перестраиваемся, идём на снижение. Немцы заметили, открыли ураганный огонь. Но поздно…
Нажимаем гашетки. Срываются со своих балок под крыльями смертоносные снаряды РСы — наши самолётные «катюши». Прочертив огненный след, ударяют по колонне. Гремят взрывы, земля встает на дыбы, чёрный дым тянется над лесом, и кажется, что огонь охватил всё, даже саму землю.
Стреляя из пулемётов, проносимся над колонной на бреющем…
Разворачиваемся для повторного захода. Алиев и Соседин идут рядом. Вижу улыбающееся, озарённое счастьем лицо Гусейна и улыбающуюся физиономию Соседова. Колька снял очки и показал мне большой палец.
Снова пикируем, снова летят наши снаряды по цели. Дым пожарища разъедает глаза…
Развернулись для третьего захода, но дороги почти не видно — всё окутано дымом. Неожиданно Соседин выходит вперёд качает с крыла на крыло и тут же переходит на снижение.
Снаряды рвутся впереди самолёта Соседина. И только я развернулся на пушку, как Алиев вдруг сделал переворот и камнем бросился на неё, чуть не столкнувшись с моим самолётом. Пулемётная очередь Гусейна заставила замолчать орудие. Умело прикрыл он тогда Соседина !
Набираем высоту, чтобы собраться вместе.
Соседин рядом, а Алиева нет. Прошли весь район — нет его. Не было тогда у нас радио, не было связи в воздухе… Решили мы, что он ушёл на аэродром.
Но, прилетев домой, узнали, что Гусейн не возвращался…»
«Оторвавшись от товарищей, Гусейн увидел на небольшой высоте, идущие в сторону Ленинграда, 3 вражеских бомбардировщика. И он вступил в неравный бой. Один самолёт был сбит в первую же минуту боя, а 2 других встали в круг и яростно отстреливались от наседавшего «ястребка». Но вскоре один из них сильно задымил и круто пошёл к земле… 3-й «Юнкерс» струсил и повернул обратно.
Очень долго ждал Гусейн Алиев этого дня. И когда он пришёл, Гусейну хотелось полностью насытиться боем, насладиться своей первой победой над врагом. Он не мог его упустить и устремился за уходящим бомбардировщиком. Расстояние между ними сокращалось, но Гусейн не стрелял. У него кончился весь боезапас. Он, очевидно, решил пойти на таран. Догнать врага и срезать хвост со свастикой своим винтом…
Расстояние сокращалось. Но противник опередил его и ударил по истребителю из пушки. Он не мог промазать — слишком мало было расстояние, — и снаряд разорвался в кабине Гусейна. Истребитель стал падать… Потом умелая и уверенная рука выровняла самолёт и повела его на посадку.
Алиев не дотянул до своего аэродрома всего каких — нибудь 15 километров и посадил машину на маленькую поляну за деревней Гостилицы. Посадил хорошо, по всем правилам.
Люди подбежали к самолёту. Лётчик сидел в кабине, держался за рычаги управления. Его запекшиеся кровью губы едва слышно прошептали: «Я выполнил… Прощайте…» Больше он ничего не успел сказать.
Когда Гусейна вынимали из кабины, кровь била между губами фонтаном. Человеческое сердце, разрезанное стальными осколками… По неведомым медицине законам, вопреки разуму и обычному пониманию вещей, оно продолжало биться в груди, продолжало жить… Когда врач осмотрел израненное и истерзанное тело Алиева, то нашёл в области сердца 17 осколочных ран, из них 3 смертельные. Он пожал плечами и сокрушённо вздохнул:
— Я ничего не понимаю… Он не мог лететь…
Но Игорь Каберов понял, понял и Коля Соседин, и другие лётчики, кто знал Гусейна Алиева. Поняли и, сняв шлемы, несколько минут молчали.
Трудно понять и до конца разгадать секрет этого необыкновенного, почти необъяснимого подвига, который совершил Алиев (как утверждают медики ) в состоянии, близком к состоянию клинической смерти.
Разорвавшийся в кабине истребителя вражеский снаряд нанёс ему 36 осколочный ранений. Больше половины осколков попало в область сердца. Медецина не знает случаев, когда при подобном ранении человек продолжает жить, продолжает координировать свои действия (он же сумел довести самолёт почти до самого аэродрома и успешно посадить его)…
За отличное выполнение боевого задания командования по разгрому германского фашизма Лейтенант Алиев Гусейн Бала оглу был удостоен высшей правительственной награды — ордена Ленина».
На фото мл.лейтенант Алиев
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 02 December 2010 — 18:07
Фашистское командование ведет усиленную разведку наших аэродромов и уже нанесло по ним ряд бомбовых ударов. Пострадал аэродром в Котлах. Понесла урон часть, базирующаяся на аэродроме Копорье. бомбардировщики противника совершили налет и на наш аэродром. Но здесь оповещение сработало неплохо, истребители успели взлететь навстречу врагу и оказали ему сильное сопротивление. Налет не принес фашистам успеха.
Остатки наших поредевших в жестоких боях авиационных полков и дивизий перелетают к Ленинграду. На южном берегу Финского залива, западнее и восточнее Петергофа, мы удерживаем только флотские аэродромы. Действует несколько аэродромов армейской авиации рядом с Ленинградом. В местах базирования становится тесно.
С нашего аэродрома, по выражению авиаторов, работают штурмовики. Работают уже несколько дней. Сегодня они пополнились еще тремя машинами. Все они стоят в открытую, без какой бы то ни было маскировки.
Два самолета прилетели откуда-то вчера вечером. Они плавно опустились на наше поле и зарулили в южную сторону. Говорят, что это корабельные разведчики. Поплавки у них уже заменены колесами. Где корабли, с которых эти самолеты действовали? Возможно, погибли в неравном бою с врагом.
Начальник штаба полка майор Куцев с утра бегает по аэродрому, требуя, чтобы летчики и техники маскировали самолеты. Но маскировать штурмовики нечем. Камуфляжные сети истребителей для них малы, а ветками такое количество машин не укроешь. К тому же и некогда. Самолеты стоят на земле только во время заправки горючим, а потом они снова уходят в воздух.
Мы только что возвратились с задания — прикрывали штурмовики, наносившие удар по врагу западнее Бегуниц. Проходя на малой высоте над некоторыми из населенных пунктов, каждый из нас воочию убедился, во что превратили фашисты эти еще недавно цветущие деревни и села. От них остались одни названия да трубы печей, белеющие на пепелищах.
Вылетаем второй раз. Жаждем боя с фашистскими истребителями. Но они почему-то не выходят нам навстречу.
Значит, что-то готовят господа фашисты, — задумчиво сказал Новиков, когда ему доложили об этом, и тут же приказал Багрянцеву и Тенюгину «сесть в готовность».
Каберов! — позвал он меня. — Приходил Грицаенко. Твоя машина отремонтирована. Облетай ее. Да будь повнимательней. Не нравится мне что-то обстановка.
Командир стал звонить начальнику штаба полка. А я взял шлем и вышел из землянки.
Былобезоблачно,тихо. Надев на голову белый шелковый подшл’ёмник, я направился к самолету. Неожиданно с южной стороны донесся до меня какой-то странный шум. Он быстро нарастал. Я остановился. Теперь уже отчетливо улавливался рев авиационных моторов. Но не успело еще как следует утвердиться чувство опасности, как выскочившая из — за ангаров на малой высоте армада самолетов закрыла солнце. Свист пуль и грохот рвущихся бомб оглушили меня. Я припал к земле. Двухмоторные «мессершмитты» проносились над стоянкой. Выбрав момент, я поднялся и что есть духу побежал к землянке. Едва не сорвав дверь с петель, ворвался в нее, запнулся о ступеньку и распластался на полу. Кто-то оттащил меня в глубину землянки. А через мгновение пули г нескольких местах пробили дверь и половицы возле нее. Все наше погруженное во мрак жилище ходило ходуном, Снаружи доносилась бесконечная пулеметная дробь. Стучали пушки, выли и рвались бомбы, ревели авиационные моторы.
— Не подходить к дверям! — крикнул командир. — Соседин, слышите? Отойдите от дверей!
Я потянул Николая к себе.
— Ты что, с ума сошел?
Взорвавшаяся близ землянки бомба оглушила нас. С потолка посыпался песок. Тройной накат бревен сместился, и перекрытие грозило обвалом. Но и выходить наверх было нельзя. Там по — прежнему грохотали взрывы, свистели пули. Впору было задохнуться от едкого запаха гари.
— Вот она, плата за беспечность… Вот она! — крикнул Соседин и, с грохотом распахнув дверь землянки, вы скочил наружу.
— Николай, назад! — крикнул я, бросаясь за ним. Сильные руки Новикова схватили меня и, как котенка,
швырнули в угол землянки. Не успев остановить Соседина, он отыгрался на мне. В это время еще два сильных взрыва один за другим ухнули где-то рядом и так тряхнули землю, что наше убежище, казалось, сдвинулось с места. И опять песок потек нам за воротники. А в голове была одна мысль: «Где же Соседин, куда он побежал, жив ли?..»
Около тридцати вражеских самолетов полчаса штурмовали аэродром. Постепенно гул и грохот стали ослабевать, и мы выскочили из землянки. Я бросился к истребителю Соседина, но Николай уже запустил мотор, взлетел и помчался догонять уходящие самолеты противника. Аэродром был охвачен огнем. Горели штурмовики и корабельные разведчики, МИГи соседних эскадрилий и наши И-16. Возле землянки полыхал самолет, в котором дежурил Багрянцев. Михаил лежал ничком на земле, обхватив руками голову. Его ботинки и нижняя часть брюк обгорели.
— Миша, ты жив?
Я схватил его за китель и оттащил от огня.
— Жив, — как бы просыпаясь, подал он голос и вдруг вскочил на ноги: — Кто это? Ты, Игорь? Ну, что? Кажется, все. Ушли, сволочи…
Он был мрачен и как бы чем-то смущен.
— А я, Игорек, уснул, понимаешь. Сел в самолет и задремал на минуту какую-то. Ко мне перед этим еще Соседин приходил, ругался, что штурмовики маскировки не соблюдают. Ну вот, а потом вдруг чувствую, что горю… Открыл глаза, а тут… Как выскочил из кабины — не помню…
Я обратил внимание на полы его расстегнутого кителя. Они были в нескольких местах продырявлены.
— Неужели пули? — Он удивленно пересчитал дырки. — Пять штук. Полы пробили, а меня не задели!
Он стал обшаривать всего себя. Были только небольшие ожоги на ногах. Пуля перебила одну из подвесок, удерживавших кобуру пистолета на ремне морского снаряжения.
— Да, Миша, считай, что тебе повезло.
В это время от самолета отвалился мотор. Ярким костром запылал он в луже бензина рядом с догорающей машиной. Багрянцев остановил долгий взгляд на охваченных огнем останках своего самолета.
— Вот и все! — глухо сказал он, и я увидел, как слеза прочертила след на его почерневшей от копоти щеке.
Выскочившие из укрытий люди суетились на стоянке. Мимо нас пробежал Тенюгин:
— Ангары горят!.. Скорей!..
Я бросился следом за Тенюгиным. Мы забрались на крышу одного из ангаров. Горела камуфляжная сетка. Огненные змеи ползли по ячейкам, заглатывая их одну за другой. Мы с Тенюгиным сбрасывали сетку с крыши. Багрянцев и несколько прибежавших вслед за ним техников гасили ее на земле. Возле второго ангара тоже лихорадочно работали люди. На западной стороне аэродрома горели штурмовики. Мы побежали туда. Но к самолетам нас не подпустили. На некоторых машинах уже рвался боезапас. В клубах дыма там и тут сновали люди. Кто-то закричал: «Уходите! Взорвемся!» Все бросились бежать.
В это время над аэродромом появился самолет Соседина. Не догнав вражеские машины, он вернулся и стал заходить на посадку прямо над пылающими штурмовиками. Это было опасно, и стартер дал красную ракету, Соседин сделал еще один круг и опять вышел на прежний курс. Он проходил низко над горящими самолетами, когда несколько взрывов сотрясли воздух. Огромный столб дыма и огня взметнулся к небу. Самолет Николая Соседина перевернулся вверх колесами и скрылся за огненным круговоротом. Мы побежали к месту падения боевой машины. Она лежала на самом краю болота. Соседин был извлечен из — под обломков с едва заметными признаками жизни.
Потрясенный происшедшим, командир эскадрильи Новиков стоял возле санитарного У-2, специально прилетевшего из Ленинграда, и в который раз спрашивал у врача, будет ли жить Соседин. Врач пожимал плечами,
— Все зависит от организма…
Носиков сосредоточенно следил за тем, как ставили в самолет носилки, на которых лежал Соседин. Он пристально наблюдал за всем, что происходило вокруг. И разве могло прийти в голову кому — либо из нас, стоявших рядом с командиром, что завтра его не станет в живых…
А это произошло. Нелепая случайность вырвала из наших рядов замечательного человека, мастера своего дела. Новиков решил облетать восстановленный после поломки истребитель ЛАГГ-3 и потерпел катастрофу…
Но возвратимся к событиям предыдущего дня. В результате вражеского налета мы потеряли семнадцать самолетов. Сгорели шесть истребителей МИГ-3, три И-16 (включая и самолет Соседина). Те, кого мы в шутку называли нашими гостями и чьи самолеты не были замаскированы, потеряли три штурмовика ИЛ-2 и один корабельный разведчик. Сгорели два истребителя ЯК-1, приземлившиеся на аэродроме перед самым налетом. Не стало также нашего старенького У-2 и двухместного учебно — тренировочного истребителя УТИ-4. Некоторые самолеты остались неповрежденными.
Среди личного состава нашего полка пострадал один Николай Соседин, На стоянке штурмовиков погибли шесть матросов. Пытаясь спасти загоревшиеся самолеты, они бросились в охваченные пламенем кабины и выпустили в небо реактивные снаряды. Смельчаки хотели снять с замков и стокилограммовые бомбы, подвешенные под крылья штурмовиков. Но кругом полыхало пламя, и на одной из машин произошел взрыв. Бомбы других самолетов сдетонировали. В этом гигантском взрыве, волной которого был опрокинут самолет Соседина, герои погибли. Известно, что их было шестеро, этих отважных парней. Но кто они, как их фамилии, мне, к сожалению, установить не удалось.
В нашей эскадрилье во время штурмовки мужественно боролись с огнем и спасли свой истребитель старшина Коровин и сержант Боков. Техник Грицаенко и моторист Алферов сбили пламя с моей уже загоравшейся было машины.
Невиданную храбрость и боевое умение проявил во время вражеского налета инженер полка по вооружению Потапенко. Он давно уже искал случая опробовать сконструированное им «реактивное ружье». За основу была взята балка для пуска реактивного снаряда, которая устанавливается под крылом самолета. К этой балке Потапенко приделал ложе и пусковое устройство, протянул от него два провода на аккумулятор. Заряженное 82 — миллиметровым снарядом «реактивное ружье» крепилось на стойке.
Мне довелось наблюдать пробную стрельбу из этого ружья. Разговоров после нее было много.
Хорошая вещь, — утверждали одни.
Да, но, если будет налет на аэродром, вы, товарищ капитан, и носа высунуть не успеете, как вас схарчат «мессершмитты», — говорили другие.
Инженер улыбался:
— Авось не схарчат…
И не схарчили. Во время налета, когда свистели пули, рвались снаряды и бомбы, капитан Потапенко, пренебрегая опасностью, установил свое «реактивное ружье» и открыл огонь по вражеским самолетам. Выпущенный им снаряд попал в фашистский самолет. Летчик поврежденной машины резко отвернул ее в сторону и столкнулся с соседним самолетом. Объятые пламенем, два вражеских стервятника упали на землю. Потапенко верил и не верил в свою удачу. «„Мессершмитты» сами столкнулись», — говорил он позже. Но видевшие все это техники уличили инженера в излишней скромности.
Перед налетом на аэродроме Низино базировались корабельные разведчики КОР-1. Их сняли с кораблей и оснастили колесным шаси. 18 августа 1941 года из ста самолетов на аэродроме Низино после налета уцелел только один — КОР-1». Это был самолет штурмана Чесского. Этот последний уцелевший КОР-1 отправили в тыл.
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 09 December 2010 — 18:07
В августе часть полка получала на заводе истребители ЛАГГ-3. Через две недели летчики освоили новую матчасть и перегнали новые машины в Низино. После переформирования в сентябре 1941 г. полк стал трехэскадрильным. 1 и 2 аэ до апреля 1942 г. по-прежнему летали на МиГ-3, а 3 аэ была вооружена истребителями ЛаГГ-3 и одним Як-1, на котором летал Мясников. Оставшиеся после августовского налета истребители И-16 были подтремонтированы и переданы соседним частям. Штурмовики ИЛ-2, временно базировавшиеся в Низино, перелетели на другие аэродромы.
7 сентября покинула Низино и 13 ОКИАЭ. Из воспоминаний А Лактевича: «аэродром Низино размещался в западной части г. Новый Петергоф. Аэродром имел травяное покрытие и по своему состоянию вполне удовлетворял базированию эскадрильи, но близость фронта и частые налеты затрудняли боевую работу . 7 сентября 1941г. 13 ОКИАЭ по приказу командования оставила аэродром Низино и перелетела в Новую Ладогу. (А.Лашкевич В воздушных боях. Балтийское небо. М.Яуза 2010г, с.67)
В десятых чилах сентября фронт вплотную приблизился к аэродрому Низино. Вот как этот период вспоминает Каберов:
«Проливной дождь весь день хлестал как из ведра, а к вечеру прекратился. Утром густой туман закрыл аэродром. Было еще только 7 сентября, но осень уже полностью вступила в свои права.
За две недели нашего отсутствия фронт приблизился к Ленинграду еще на двадцать пять километров. Фашистские войска вслед за Новгородом захватили Чудово и теперь обходят Ленинград, устремляясь к Неве, к Ладожскому озеру. Уже занято Тосно. Бои идут за станцию Мга. Всего шесть километров отделяют наш аэродром от окопов противника в районе Ропши, захваченной фашистами.
Новые истребители стоят в земляных капонирах под камуфляжными сетками. Оставшиеся после вражеского налета «ишачки» наши техники починили и передали другим частям. Штурмовики куда-то улетели.
В свое время прикомандированные к нам для получения новых самолетов Алексей Солдатов, Владимир Широбоков и Борис Семенов стали теперь летчиками нашей эскадрильи.
Капитан Уманский с утра обошел стоянку, все на ней осмотрел внимательным хозяйским глазом, затем вызвал к себе инженера Сергеева.
— Знаете ли вы, что от нашего аэродрома до линии фронта всего несколько километров?
— Знаю.
Так вот, прошу вас все лишнее со стоянки убрать, палатку оружейников замаскировать, щели около самолетов углубить до полного профиля.
— На это надо время, — робко проговорил Сергеев. Командир эскадрильи, казалось, пропустил эти слова мимо ушей.
Через два часа доложите. А вечером — запомните, инженер: вечером! — мы с вами и комиссаром будем проверять состояние личного оружия младших авиационных специалистов и всего технического состава.
Не знаю, — пожал плечами растерявшийся Сергеев. — И обслуживание самолетов… И все это… Не знаю… Нам не успеть…
Тогда вам нечего здесь делать, инженер, — резко сказал Уманский и, еще раз напомнив о своих требованиях, холодно закончил разговор: — Идите!
Инженер ушел. В землянке было так тихо, словно в ней не осталось ни единой живой души, Я оформлял очередной номер «боевого листка» и раздумывал о Сергееве. Не было сомнений, что он побрюзжит, но сделает все, что положено. Да и как не сделать! Фашисты рядом. Кто знает, что будет завтра или даже сегодня вечером? Летчики в случае угрозы захвата аэродрома противником улетят, А техники? Инженер понял, конечно, что командир прежде всего о них самих заботится.
Бегу на стоянку вывешивать «боевсй листок», а на ней уже вовсю кипит работа. Возле моего самолета Грицаенко и Алферов стоят по пояс в траншее и знай шуруют лопатами.
— Ничего, все правильно, товарищ командир. Кто знает — может быть, завтра из этих окопов нам стрелять придется. Да и делов-то тут — Инженера на стоянке не видно. Я нахожу его в самолетном контейнере, который служит домиком звену Багрянцева. Михаил Иванович пришивает чистый подворотничок, а Сергеев — пуговицу к комбинезону. Пришивает и брюзжит:
Подумаешь — пуговица! Оторвалась — что тут такого? Так нет же, плохой пример, говорит, показываете подчиненным.
Но пришил же? Пришил. Тебе не хуже от этого? — говорит Багрянцев. — Стареешь, Андреич, вот и брюзжишь…
Я присаживаюсь рядом с ними, достаю из кобуры и начинаю осматривать свой «тэтэ».
— Да, чуть было не забыл! — спохватывается Сергеев. — Мне ведь оружие надо еще осмотреть. Вечером будет поздно.
Он прокручивает барабан своего нагана, высыпает патроны, волнуясь, смотрит на свет сквозь канал ствола.
— Повесит, вот за это повесит!
Инженер спешит к оружейникам, чтобы организовать осмотр всего оружия и почистить его. А ровно через два часа он уже докладывает командиру:
Товарищ капитан, все ваши указания выполнены. С оружием полный порядок.
А говорили — не справиться! — Уманский глядит на инженера подобревшими глазами: — Спасибо вам, Владимир Андреевич…
К полудню туман рассеялся, и в образовавшийся над аэродромом просвет глянуло голубое небо. Командир вызвал к себе Багрянцева, Семенова и меня. Перед капитаном лежала карта с намеченным на ней маршрутом. Рядом, недовольный, будто он проглотил шомпол, стоял Аниканов.
— Разведать дорогу от Чернышева до Косколова, — обращаясь к Багрянцеву, сказал Уманский. — Особенно внимательно осмотреть побережье Лужской губы. Вы яснить, не скапливаются ли вражеские войска. Вылет не медленно. Вопросы?
— Нет вопросов.
— По самолетам!
— Есть! — Багрянцев козырнул и, повернувшись по — уставному, вышел. Мы последовали за ним.
Взлетели Багрянцев и я. Семенов почему-то задержался и на задание не пошел.
Из Ропши по нашим самолетам ударила зенитка. Впереди возникли расплывчатые, как медузы, сизые разрывы. Внизу еще держался туман, и только в редкие окна одинокими островками проглядывала земля. Дороги совсем не было видно. Район Косколова и Лужской губы, весь Кургаловский полуостров тоже были закрыты туманом. Просматривался только острый пик мыса Колгомпя.
Кружить было бесполезно, и мы развернулись на обратный курс. Впереди, чуть в стороне, полог тумана разошелся, открыв небольшую полоску земли. «За мной!» — услышал я по радио голос Багрянцева. Его самолет нырнул вниз. Сняв гашетки с предохранителя, я немедленно последовал за ним. Под нами протянулась дорога. Она была заполнена вражескими войсками. Они двигались в сторону Ленинграда. Пехоту время от времени обгоняли машины. Пользуясь туманной погодой, гитлеровцы совершали переход к линии фронта днем. Они явно не ожидали нашего появления и не успели разбежаться. Пулеметы и пушки ЛАГГ-3 сделали свое дело. Не меньше сотни вражеских трупов осталось на дороге после нашего налета. Багрянцеву удалось еще поджечь легковую автомашину.
Пробив пелену тумана, мы взмыли вверх. Жмурясь от яркого, еще по — летнему светившего солнца, взяли курс на Низино. На аэродроме Уманский, выслушав доклад Багрянцева, попросил нас как можно точнее показать на карте место, где мы атаковали пехоту. Командира интересовало, сколько было фашистских войск, сколько машин и каких. Уточнив все, что ему было нужно, капитан взял телефонную трубку и доложил штабу о результатах разведки.
— А скажите, товарищ Багрянцев, — сказал он минутой позже, — какие выводы вы сделали для себя из этого полета? Что, по — вашему, нужно нам теперь предпринять? И каково на этот счет ваше мнение, товарищ Каберов?
Я почувствовал себя неловко. Мы, истребители, привыкли докладывать о том, что видим во время полета, а тут… выводы. Пока я раздумывал, Багрянцез сказал:
— Вывод мне ясен. От Ропши до берега Финского залива недалеко — каких-то пятнадцать — восемнадцать километров. Немцы стягивают войска к Ропше. Значит, готовятся к прорыву на Петергоф. Наш аэродром у них на пути. Он им очень мешает. Не исключена возможность заброски в район аэродрома диверсионных групп. Я бы, товарищ командир, усилил караулы и посты по охране мест отдыха летного и технического состава.
Что ж, вы правы, Михаил Иванович, — задумчиво проговорил Уманский, выслушав Багрянцева. — И я рад, что мнения наши совпадают. Признаться, вопрос об охране аэродрома меня волнует…
Вскоре после нашего разговора с командиром над аэродромом появилась четверка МЕ-109. Словно коршуны, выслеживающие добычу, вражеские самолеты делали круг за кругом. Это, несомненно, были разведчики. Не приняв боя с нашими стремительно взмывшими ввысь истребителями, они ушли восвояси.
Было ясно, что гитлеровские авиаторы заинтересовались нашей новой техникой. Уже на другой день над Ропшей появился небольшой одномоторный фашистский самолет «Хеншель-126», охраняемый шестеркой истребителей. По — видимому, в его задачу входило корректировать огонь немецких артиллерийских батарей, нацеленных на наши стоянки. Медлить было нельзя. Взлетела ракета, и наше дежурное звено (Косгылев, Киров и я) поднялось в воздух.
Бой был недолгим, но тяжелым. «Хеншель» скрылся в облаках и больше не появлялся. А истребители, почувствовав свое двойное превосходство, охотно вступили с нами в бой. Но уже через пятнадцать минут два из них были сбиты. Остальные, воспользовавшись облачностью, вышли из боя.»
Гибель Багрянцева
Едва мы подъехали к аэродромной землянке и спрыгнули с машины, как два фашистских истребителя МЕ-109 на огромной скорости и предельно малой высоте пронеслись над нашей стоянкой. Затем они набрали высоту и стали кружить над нами. Багрянцев поспешил к своему самолету и поднялся в воздух. За ним последовал Широбоков. Нам с Костылевым было приказано остаться на земле. Не успели Багрянцез и Широбоков набрать нужную высоту, как фашисты напали на них сверху. Завязался ожесточенный бой. Соседняя эскадрилья поспала на помощь нашим товарищам два истребителя МИГ-3. Но едва они подошли к месту боя, как появилась вторая пара немецких истребителей. Атакуя одного из фашистов, Михаил Иванович попал под огонь ведущего этой второй пары. Самолет Багрянцева вспыхнул и, вращаясь, пошел к земле. Техники и наш врач на автостартере помчались к месту катастрофы. Вскоре они вернулись. Врач достал из машины что-то сложенное в обгорелый комбинезон. Мы обнажили головы… Вечером я проходил мимо самолетного ящика. На двери его было мелко написано карандашом: «Здесь с 22 июня по 9 сентября 1941 года жило звено старшего лейтенанта Багрянцева. Все погибли».
9 сентября 1941 года
9 сентября 1941 года, как раз в день своего рождения, старший лейтенант Мясников был переведен в 5-й полк 61-й авиабригады на должность командира звена во 2-й эскадрилье. В боях 8 и 9 сентября эта эскадрилья потеряла пять самолетов. Погибли три летчика – штурман эскадрильи старший лейтенант М. Багрянцев, лейтенанты В. Тенюгин и А. Буланов. Командир эскадрильи капитан И. Уманский и летчик Солдатов выпрыгнули из горящих самолетов с парашютом, при этом капитан Уманский приземлился на территории, занятой немцами. Через три дня он вернулся, перейдя с большим трудом линию фронта. 2-я эскадрилья 5-го полка базировалась на аэродроме рядом с деревней Низино в четырех километрах к югу от Петергофа. Аэродром был построен еще до войны, имел достаточно большие размеры, и на нем размещалась также 13-я отдельная Краснознаменная истребительная авиационная эскадрилья той же 61-й авиабригады, а в последнее время и подразделение штурмовиков. 9 сентября немецкие войска вели упорные бои за Красногвардейск (Гатчину) и поселок Ропша, который находился всего в шести километрах от Низино.
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 02 December 2010 — 18:37
«Наконец я в землянке. Еще от дверей слышу голос адъютанта. Он объявляет приказ командира полка:
— Всему летному составу через двадцать минут по кинуть аэродром. Посадка на запасном аэродроме. Взлет по готовности самостоятельно.
Что же это, Андреич? — говорю я стоящему рядом Ефимову. — Выходит, мы Низино отдаем…
Самолеты под обстрелом покидают низинский аэродром. Фашисты ведут огонь с интервалами, неодинаковыми по времени. Воспользовавшись паузой, я выруливаю из укрытия. Надо успеть взлететь до очередного выстрела. На учете доли секунды, но я прикасаюсь ладонью к груди. Здесь, над самым сердцем, лежит в кармане кителя только что полученный мной партбилет. И гордое сознание того, что я теперь коммунист, и щемящее чувство потери (ведь мы покидаем Низино) сливаются воедино.
Даю полный газ. Истребитель прямо со стоянки, поперек аэродрома, идет на взлет. Впереди видны комья вывороченной земли. Пытаюсь обойти воронку, но уже поздно. Тяну ручку управления на себя. Самолет взмывает, и я, с трудом удерживая его в воздухе, перескакиваю через воронку. Сильный мотор уводит машину от земли. Но впереди новое препятствие — самолеты соседней эскадрильи. Нажимаю на кнопку уборки шасси, и истребитель, подобрав под себя колеса, благополучно проносится над стоянкой.
Слева занятая противником Ропша. «Прижимаю» машину к лесу и, набрав скорость, разворачиваюсь на обратный курс. Три зенитных разрыва неожиданно впечатываются в воздух перед самым носом истребителя. Выходит, вражеские наблюдатели уже заметили меня. Почти над самыми макушками деревьев ухожу к заливу.
Город на Неве одет густой дымкой. Его почти не видно. До свидания, Низино! Прости нас, Ленинград! Мы, твои солдаты, только временно оставляем боевой рубеж…»
На аэродром в Низино я добрался на попутной полуторке. Дорога после Стрельны почти до самого Петергофа находилась под артиллерийским обстрелом. Несколько поврежденных машин стояли на обочинах и прямо на дороге. Возле них суетились люди — военные и гражданские.
Наш шофер гнал полуторку на предельной скорости. В кузове машины было пять человек. Мы держались друг за друга и за кабину, чтобы не вылететь за борт. Болела раненая нога. Ниже колена через бинт начала просачиваться кровь. Шофер подвез меня прямо к санитарной части авиабазы. Остановил машину и улыбаясь сказал: «Ну вот, товарищ лейтенант, и проскочили, идите перевяжитесь, наверное, все бинты от тряски сползли».
С помощью спутников я вылез из кузова и, едва переставляя правую ногу, пошел в санчасть. Ожидая перевязки, я узнал, что рядом в комнате лежит раненный в левое плечо летчик нашей эскадрильи лейтенант Федор Зотов. Я зашел к нему, и он рассказал мне о событиях, происходивших после моего ранения.
Эскадрилья в последних боях понесла тяжелые потери. В двух отрядах, в которых к началу войны было двадцать шесть самолетов И-16, осталось девять. Два поврежденных самолета стоят в мастерских на аэродроме, но ремонтировать их некому.
Утром эскадрилья перелетела в Новую Ладогу. Ее увел новый командир, Герой Советского Союза майор Денисов.
Из оставшегося технического состава эскадрильи и авиабазы сформировано две стрелковые роты. Они сейчас заняли оборону у аэродрома. Противник в пяти километрах южнее. Все техническое имущество отправляют в Петергоф для перевозки [45] его водой на Лисий Нос и потом на другие аэродромы под Ленинградом. Ночью или завтра утром заберут раненых.
Новости тяжелые, что и говорить! Нужно возвращаться в Ленинград и оттуда добираться до Новой Ладоги попутными самолетами.
Когда мне делали перевязку, в санчасть привезли еще двоих раненых. Они ехали в Ленинград и перед самой Стрельной попали под огонь немецких автоматчиков. Дорога перерезана, и бои идут на берегу Финского залива.
Выходило, что пути в Ленинград нет. А тут, как назло, нога моя распухла, ботинок надеть нельзя.
Натянув на правую ногу большую калошу, найденную у раненых, я пошел на вещевой склад, где грузили имущество на ЗИС-5, и встретил там младшего воентехника Шепилова, руководившего погрузкой имущества. Он осторожно обнял меня (видел на шее перевязку) и быстро подобрал мне летное обмундирование: меховой шлем, поношенный кожаный реглан, новые кожаные брюки, сапоги 44-го размера, теплое белье, шерстяной свитер и даже планшет.
— Эх, да еще бы хоть какой-нибудь самолет, Василий Терентьевич, к этому обмундированию, — сказал я ему.
Он о чем-то задумался, молчал. Потом попросил часик подождать его здесь и побежал куда-то.
Через час-полтора вернулся с двумя мотористами из нашей эскадрильи и сказал, что, если аэродром еще сутки продержится, будут восстановлены два поврежденных И-16 — они стоят в ангаре. Только вот пулеметы с них сняли. Оружейники сделали специальные приспособления и превратили «шкасы» в наземные огневые точки.
Шепилов поручил погрузку и отправку имущества кому-то из младших командиров, послал одного моториста в стрелковые роты позвать на помощь людей и быстро ушел.
Я, уже одетый по-летному, вернулся в санчасть, рассказал Зотову о затее Шепилова и спросил, сможет ли он лететь. Федя обрадованно ответил:
— Одной рукой буду управлять — был бы самолет! Только вот не знаю, где наш аэродром.
— Ладно, Федя, если отремонтируют — долетим. Я ведь из Ладоги, знаю там каждый куст — не только аэродром.
Весть о том, что Петергоф отрезан от Ленинграда, быстро разнеслась по аэродрому. Оставшиеся заработали с утроенной силой, спешили вывезти все, что еще было возможно.
Зотову сделали перевязку, и часов в десять вечера мы пошли к самолетам. На южной стороне аэродрома шла сильная ружейно-пулеметная перестрелка. Часто рвались мины. Мы, [46] конечно, особенно четко отличали очереди из родного нам пулемета «шкас»: он давал 1800 выстрелов в минуту.
В ангаре при свете переносных ламп работали человек пятнадцать механиков, прибористов, электриков. Всех их отпустили из рот для подготовки самолетов.
В шесть часов утра техник Шепилов опробовал работу моторов. Заправили бензиновые баки. Все готово к вылету. Утром был туман, который, видимо, препятствовал немецкой пехоте. После захвата южной части аэродрома враг медлил, боялся продвигаться дальше вслепую.
У самолетов в ангаре остались Шепилов и с ним моторист, остальные печально попрощались с нами и ушли в роты.
Вчетвером мы прождали до восьми часов утра, пока не начал рассеиваться туман. Видимость увеличилась до километра.
— Ну, Федя, надеваем парашюты и будем взлетать напрямую, через головы немцев.
Моторист подал нам надувные резиновые спасательные пояса.
— Возьмите, мало ли что…
Мы надели пояса и парашюты. Я попросил моториста затянуть потуже бечевкой сапоги повыше ступни: правый сапог, несмотря на теплые носки и байковые портянки, был все же очень велик — болтался на ноге.
Обнялись мы с нашими техниками, поблагодарили их за помощь и кое-как забрались в кабины. Пока мы готовились к взлету, стрельба слева и справа усилилась. Наверное, немцы пошли в атаку на наши окопавшиеся роты. Мы, как было договорено, взлетели парой над головами вражеской пехоты, убрали шасси и, не набирая высоты, вышли восточнее Петергофа на залив. Видимость над заливом была не более двух километров. Туман слегка поднялся, превратившись в сплошную облачность. Хорошо зная район Ленинграда и области, я уверенно направился по правому берегу Невы к Шлиссельбургу.
Постепенно видимость увеличивалась, облачность поднялась».
А на другой день по этим местам прошли фашистские войска – пишет в своих воспоминаниях Каберов — Гитлеровцы разруши наше Низино, уничтожили аэродром, срубили и сравняли с землей даже могильные холмики. Вандалы, они обрушивали свою слепую и бессмысленную ярость даже на мертвых.
http://www.erlib.com…целе_свастик…
Камень возле калитки.
В августе 1961 года исполнилось ровно двадцать лет с того памятного для меня боя, после которого мой И-16, приземляясь на ржаном поле возле деревни Большая Вруда, ударился о большой камень-валун.
Течет, течет под колеса моей «Волги» серый асфальт шоссе. Еду по маршруту: Новгород — Ленинград — Низино — Горелово — Клопицы — Волосово — Большая Вруда.
Низино. Как все здесь изменилось! Стоят высокие березы и тополя, которых раньше не было.
А памятные мне деревья и кустарники исчезли. Застенчивый паренек ведет меня к местам захоронений времен минувшей войны. По окаймленной цветами дорожке подходим к могиле, которую я ищу. Над могилой высится обелиск. У подножия его лежат венки, живые цветы. Золотом по камню строго начертаны слова:
«Здесь похоронены летчики-истребители, героически погибшие 16–21 августа 1941 года в воздушных боях при обороне Ленинграда
Герой Советского Союза старший лейтенант Бринько П.
майор Новиков И.
старший лейтенант Шерстобитов В.
старший лейтенант Соболев Н.
старший лейтенант Жбанов А.
старший лейтенант Багрянцев М.
лейтенант Алиев Г.
младший лейтенант Шевченко Н.».
Стою в оцепенении. Друзья мои, дорогие мои братья и товарищи, я пришел к вам. Я помню о вас. Вы в моем сердце и в памяти навсегда, навсегда…
В надписи на обелиске много досадных неточностей. Надо будет ее поправить. Но это потом…
Фото с сайта http://www.samurai-b…recent;start=60
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 03 December 2010 — 13:14
P.S.
Дополню — в 1980-х там за Шингарским прудом был танковый полигон. Обкатывали старенькие Т-62. И ангар старенький (вот откуда он там) был завален песком , они туда болванками били. Был в тех местах года четыре назад, все застроили частными домами.
Сообщение отредактировал MAPC: 02 December 2010 — 20:27
Бринько Пётр Антонович
(с сайта http://www.geroi.apifarm.ru/doc/6/2/2)
Родился 17.09.15 г. в посёлке Мандрыкино (ныне в черте города Донецка) в семье рабочего. Украинец. Окончил среднюю школу и аэроклуб в городе Запорожье.
В РККА с 1935 г. В 1937 г. окончил военную школу морских летчиков и летнабов им. Сталина в Ейске. Служил в ВВС Тихоокеанского флота.
Участвовал в боях у озера Хасан и на реке Халхин-Гол.
Участвовал в советско-финской войне. Служил в 13-м истребительном авиаполку 10-й смешанной авиабригады ВВС Балтийского флота. Награжден орденом Красного Знамени.
Рассказывает полковник Каберов[1]: «Бринько служил на Дальнем Востоке, когда вспыхнул военный конфликт на финляндско-советской границе. Желающих поехать на фронт было много. Командование выбрало лучших. Петр Антонович и его боевые товарищи на своих истребителях перелетели на Балтику. Лейтенант Бринько принимал участие в штурмовке наземных войск противника, сопровождал наши бомбардировщики, вел воздушную разведку целей[2]».
Участвовал в Великой Отечественной войне с первого дня. Служил в 13-м иап ВВС Балтийского флота.
Вспоминает генерал-лейтенант авиации Голубев: «В первых числах июля наиболее сложная обстановка на Балтике начала складываться в районе полуострова Ханко.
Утром 2 июля туда перелетело два звена пушечных самолетов И-16… К вечеру того же дня специально для перехвата вражеских разведчиков командир полка прислал капитана Антоненко и его ведомого Бринько. Оба они обладали быстрой реакцией и отличной слетанностью.
Готовясь к перелету на Ханко, Антоненко попросил командира полка не давать ему в звено второго ведомого, как было положено по уставу. Он твердо знал, что лучше действовать не тремя самолетами, а парой. Парой легче осуществлять любой внезапный маневр. Третий же, как правило, оказывается лишним и к тому же уязвимым для истребителей противника. Вот придать бы этому «лишнему» ведомого — получилось бы две пары. В таком составе легко взаимодействовать между собой, да и сила удара значительно больше.
Подполковник Романенко хорошо понимал целесообразность предложения боевого летчика, но изменить штатную структуру звена и эскадрильи не имел права. Несмотря на это, он разрешил капитану Антоненко летать парой, а если будет очень нужно — то составить звено из двух пар…
4 июля на рассвете перехватчики Антоненко и Бринько сидели в самолетах. Наблюдая за воздухом, покачиваясь с биноклем на вершине сосны, наблюдатель поглядывал на лесные пожары. В этот момент появились два «бристоль-бульдога». Они шли к аэродрому на малой высоте с запада. По-видимому, их задачей было определение стоянок наших самолетов.
Ведущий «бристоль-бульдог» сбросил бомбы на наши артиллерийские позиции. Только теперь наш наблюдатель заметил вражеские самолеты и дал красную ракету.
Два «ишачка» пошли на взлет прямо из-под маскировочной сетки, закрывавшей рулежную дорожку. Они блестяще выполнили боевые развороты в разные стороны и оказались позади самолетов врага. Такой маневр на малой скорости могли выполнить только летчики, безукоризненно владевшие своими самолетами.Бринько дал очередь по кабине ведомого «бристоля». Самолет резко пошел вверх, перевернулся на спину и рухнул на землю западнее аэродрома. Атака Антоненко была сложнее. Опытный его противник резко развернулся вправо и на полной скорости стал уходить на свою сторону под защиту зениток. Расстояние между преследователем и преследуемым было еще велико, но Алексей все же дал длинную очередь из всех трех пулеметов. Навстречу Антоненко уже летели сотни трассирующих зенитных снарядов. Резким разворотом он вышел из зоны огня, не успев увидеть результат короткого воздушного боя… Техники и механики подхватили самолеты за хвосты и затянули в укрытие. Наблюдатель с площадки, установленной на сосне, прокричал в телефонную трубку: «Передайте летчикам — оба самолета противника сбиты».
Ночью и утром продолжался артиллерийский обстрел аэродрома. А затем огонь противника прекратился, и почти сразу, на малой высоте, появился «юнкерс». Антоненко и Бринько взлетели и взяли фашистский бомбардировщик в клещи — атаковали с двух сторон. Они ударили короткими очередями по моторам. Ю-88 клюнул тяжелым носом, пошел вниз и упал в воду. Антоненко и Бринько потребовалось всего около четырех минут, чтобы взлететь, сбить фашистский самолет и совершить посадку…
8 июля Антоненко и Бринько слетали в Таллин. По пути туда они встретили одиночный самолет Ю-88, видимо разведчик, и сбили его. На Ханко они возвращались рано утром 9 июля. Над аэродромом стоял туман. Противник полагал, что взлетать в этих условиях наши истребители не смогут. И два «фиата» на малой высоте подбирались к базе торпедных катеров. Они успели сбросить бомбы, но тут их перехватили Антоненко и Бринько. Бой продолжался не более двух минут. Оба «фиата» упали в воду…
10 июля взлетели две «чайки» с бомбами. Их вели Алексей Лазукин и Константин Белорусцев — отлично слетанная пара. Через три-четыре минуты взлетели Антоненко и Бринько. Затем самолеты встретились у острова Руссарэ и ушли на север.
Вражеский ангар штурмовали «чайки». Они сбросили четыре бомбы. Все попали в цель.
Финские зенитчики открыли огонь, а затем появилась шестерка «фоккеров», идущая на перехват… Дистанция между «чайками» и «фоккерами» быстро сокращалась. Запас высоты давал возможность противнику догнать смельчаков.
Бринько первый заметил «чаек» и преследующих их вражеских истребителей. Он посигналил ведущему и повернул навстречу. Теперь Антоненко занял место ведомого, и оба пошли в лобовую атаку. Бринько зажег «фоккера». Оба И-16 после атаки ушли вертикально вверх и оказались выше истребителей врага. А в это самое время Лазукин и Белорусцев начали бой на виражах. В этом маневре «чайки» имели значительное преимущество. Ошеломленный противник оказался под ударами сверху и снизу. Антоненко сбил еще один ФД-21. Упал вражеский самолет, сбитый Лазукиным. Но сверху атаковал «фоккер». Белорусцев дал длинную заградительную очередь, и вражеский самолет был изрешечен пулями.
Последние два «фоккера» попытались удрать. Но Бринько, спешивший на помощь Белорусцеву, успел дать очередь из пулеметов. «Фоккер» потерял скорость, зацепился за верхушки деревьев, развалился и упал возле берега в воду.Пять вражеских истребителей и большой ангар были уничтожены. Наша четверка без потерь вернулась на Ханко.
Этот бой показал, как успешно может действовать звено из двух слетанных пар[3]»
14.07.41 г. лейтенанту Бринько Петру Антоновичу было присвоено звание Героя Советского Союза.
Рассказывает Каберов: «На рассвете 16 июля в землянку, где спали Антоненко и Бринько, вбежал дежурный.
— Два «фиата» над аэродромом! — крикнул он.
Через минуту Антоненко и Бринько были уже в воздухе. А еще через десять минут оба «фиата» догорали на земле.
23 июля Антоненко и Бринько вылетели на разведку. Выполнив задание, они решили заглянуть на морской аэродром противника. А там покачивались на воде фашистские гидропланы. Сделав несколько стремительных заходов, друзья подожгли четыре вражеских самолета. Потом они возвратились домой, доложили командиру о результатах разведки, а вечером в сопровождении двух «чаек» повторили налет на морской аэродром.
Но теперь их тут встретила шестерка самолетов противника. Завязался бой. Четыре наших истребителя одержали победу над пятью «фоккерами». Два из них сбил Бринько, Так в один день он уничтожил четыре вражеских самолета.
Неиссякаем был боевой порыв этого человека.
2 августа звено «фоккеров» пришло штурмовать аэродром. И опять первым под огнем врага поднялся в воздух самолет Бринько, Набрав высоту, он с первой же атаки уничтожил фашистский истребитель. А 7 августа отважный летчик сбил над островом Даго фашистский бомбардировщик Ю-88.
И еще один поистине редкий эпизод. Машина Бринько требовала ремонта. Командир приказал Петру лететь в Таллин, где были авиаремонтные мастерские. Приземлившись на таллинском аэродроме, старший лейтенант сдал самолет технику и уже собирался было идти в мастерские, но в это время загрохотали зенитки. Над городом шел разведчик Ю-88, Петр бросился к своему самолету. Но, как выяснилось, техник уже взял из кабины истребителя парашют. Сесть прямо в низкое чашеобразное сиденье? Но в таком положении ничего не увидишь. Да и прицел будет выше уровня глаз. Что же делать? И вот Бринько упирается ногами в педали управления рулем поворота, а спиной в спинку сиденья — и взлетает. Нечего и говорить, сколь это было опасно. Но Бринько думал только о том, чтобы сбить появившийся над городом разведывательный самолет противника. И он сбил его на глазах изумленных таллинцев. Один из членов экипажа Ю-88 погиб вместе с машиной, а трое приземлились на парашютах и были взяты в плен. Они оказались матерыми воздушными волками; все были награждены гитлеровскими «железными крестами».
Бринько благополучно посадил свой самолет.
— Ну вот, теперь можно и ремонтировать! — сказал он не на шутку встревоженному технику[4]».
Вспоминает Голубев: «Поддерживая высадку десанта наших моряков на один из островов, летчики встретили два истребителя типа «чайка». Самолеты прошли стороной и сигнала ведущего, приказывавшего пристроиться к группе, не выполнили.
Позже мы узнали, что эти самолеты И-153, видимо, доставлены гитлеровцами с захваченных аэродромов. Пользуясь ухудшением погоды и недостатками нашей службы оповещения, эта диверсионная пара начала безнаказанно бомбить и штурмовать одиночные боевые корабли и вести разведку. В зону зенитного огня они не заходили и в воздушные бои не ввязывались. Как-то в середине июля капитану Ильину позвонил генерал Кабанов и не то в шутку, не то всерьез сказал:
— Что это ваши «чайки» не знают своих кораблей? Бьют своих.
— Нет, товарищ генерал, это не наши «чайки». Мы сами стараемся изловить и сбить их, да пока не получается. Радиостанций [88] на самолетах и на КП полка до сих пор нет. Как подскажешь летчикам, что делается вокруг, вне зоны прямой видимости? Пусть корабельные зенитчики все приближающиеся «чайки» держат под прицелом, пока не увидят опознавательные знаки. Иного выхода не вижу.
Ильин вечером собрал командиров эскадрилий и звеньев. Предложил принимать меры предосторожности на случай встречи с самолетами типа «чайка». А пока не перехватим вражескую пару, нашим «чайкам» на задания вылетать звеном не меньше трех самолетов.
Когда, вернувшись в самолетное укрытие, Антоненко рассказал об указаниях Ильина Петру Бринько, тот помолчал, потом усмехнулся:
— Так вражеская «чайка» любого из нас собьет… Очень уж все сложно…
— А ты отверни, потом развернись и повтори атаку, — ответил Алексей и подумал: «Конечно, фактор внезапности в этом случае исчезает… Но что делать?»
…..
А вскоре пришла беда. Было это так. После очередного вылета на боевое задание Антоненко и Бринько возвращались на свой аэродром. И тут навстречу им со стороны порта появились две «чайки». Антоненко и Бринько, помня о вражеских «чайках», пошли им навстречу. Антоненко, как было решено раньше, разошелся с первой «чайкой» и, не открывая огня, сделал боевой разворот. Бринько же, посчитав, что вторая «чайка» идет в лобовую атаку, дал по ней очередь. Истребитель пошел круто вверх, завертелся в штопоре и упал в воду рядом с берегом.
Сердце Петра сжалось от боли. На падающем самолете мелькнули красные звезды. Он сбил боевого товарища, Ивана Козлова. Нелепая случайность, трагическая ошибка обоих летчиков… Тяжелее всех переживал ее Петр Бринько. Он не мог простить себе потерю выдержки в бою. И ему все время слышались слова Алексея: «А ты отверни и повтори атаку…»
Антоненко сочувствовал ему и понимал, почему Бринько стремился на любое боевое задание. «В бою ему легче, там хоть на короткое время спадает тяжесть вины», — думал Алексей. [5]» (сюжет отредактирован: исключен материал, требующий перепроверки и приведена более полная цитата из воспоминаний Голубева — Lans)
Вскоре Бринько был переброшен на другой участок фронта.
Вспоминает Голубев: «Ранним августовским утром Бринько, взяв за бронеспинку техника самолета, взлетел. Он прошел над свежей могилой Антоненко, покачал крыльями и дал из пулемета в воздух прощальную очередь. Это был салют боевому другу, с которым он не знал поражений… И, едва долетев до Таллина, Бринько совершил новый подвиг. Не успел он отойти несколько шагов от самолета, как услышал стрельбу зениток: вражеский разведчик нагло делал большой круг над городом. «Высота около пяти тысяч метров», — подумал Бринько, бросился обратно к самолету и взлетел так, как взлетал Антоненко: быстрее остальных летчиков, дежуривших на аэродроме. Тем временем «юнкерс» пошел на фоторазведку боевых кораблей. Не жалея мотора, Бринько выжал из него все и успел выйти на курс встречной атаки. Первой же очередью вывел из строя один мотор «юнкерса». Скорость и маневренность самолета противника резко упали, и добить его для Бринько не составляло большого труда.
За этим скоротечным воздушным боем наблюдали начальник морской авиации генерал-лейтенант Жаворонков и Герой Советского Союза полковник Коккинаки, прибывшие для выполнения специального задания Ставки: подготовки удара наших бомбардировщиков по Берлину. Знаменитые авиаторы сердечно поздравили лейтенанта Бринько с очередной победой. Коккинаки сказал:
— Я в восторге от такого блестящего боя, какой я сейчас видел.
Генерал Жаворонков расспросил подробно Бринько об обстановке в районе полуострова Ханко, о гибели Антоненко, однако о трагической смерти Козлова тактично промолчал.
Потом Жаворонков сказал:
— Бринько, замените мотор и летите под Ленинград в Низино. Там сейчас нужно вести решительную борьбу с фашистскими разведчиками.
Бринько вскинул ладонь к шлему и сказал:
— Буду воевать за троих: за себя, за Ивана Козлова и за Алексея Антоненко!..
Утром 5 сентября летчики получили задание нанести штурмовой удар по войскам фашистов у железнодорожной станции Волосово. Технический состав готовил самолеты. Оставалось поставить реактивные снаряды, как вдруг серия красных ракет с командного пункта оповестила истребителей о срочном взлете по тревоге для отражения налетов фашистов на аэродром. Первым, как всегда, оторвался от земли лейтенант Бринько. Его ведомым был лейтенант Мальцев. Бринько и Мальцев, едва успев убрать шасси, пошли в атаку на ведущего первой группы из восемнадцати Ме-110, которые с двух сторон заходили для удара по аэродрому. Спасая своего командира, четыре Ме-110 свернули в сторону атакующих И-16 и сами пошли в атаку. Мальцев меткой очередью сбил одного из них. Успели взлететь еще несколько наших истребителей. Завязался ожесточенный бой.
Были моменты, когда хорошо слетанной паре Бринько и Мальцеву приходилось туго: они с трудом отбивались от наседавших «мессершмиттов». У Бринько кончились патроны, и он решил таранить идущего в лобовую атаку врага. Ме-110 перестал стрелять, резко отвернул, и тогда Бринько, сделав молниеносный разворот, прочно сел ему на хвост. Расстояние между самолетами быстро сокращалось. Бринько убрал газ, немного потянул ручку управления на себя. Послышался треск, машину отбросило с огромной силой в сторону, мелкие стекла от приборов посыпались в ноги. Мотор затрясло как в лихорадке. Летчик успел выключить зажигание. Все стихло, погнутый винт остановился.
Бринько определил высоту и понял, что дотянуть до аэродрома можно. Перед самой землей выпустил шасси и мастерски посадил самолет. Таран удался на славу. Это был двенадцатый самолет врага, уничтоженный отважным бойцом.
Через три дня на отремонтированном «боевом коне», как иногда говорил Бринько, он сбил над передним краем разведчика «Фокке-Вульф-187», потом «Хеншель-126», а на другой день — «Юнкерс-88». Пятнадцатый вражеский самолет — это была последняя победа героя над воздушным противником[7]».
Вспоминает полковник Каберов: «Возвращаясь с боевого задания, я еще с воздуха заметил на земле возле нашей стоянки самолет И-16. Кто это к нам пожаловал? Планирую и вижу на борту «ястребка» написанный во весь фюзеляж номер: «41». Знакомый самолет. Где-то я его уже видел. Приземлился, а сам все думаю: «Сорок первый номер… Где-то я с ним встречался…» И вдруг вспоминаю снимок, напечатанный в одной из флотских газет. На снимке-то я и видел И-16 № 41. Бринько, вот кто к нам прилетел! Летчик с Ханко — Герой Советского Союза старший лейтенант Бринько! Впрочем, говорят, он уже капитан…
Выключаю мотор, выскакиваю из кабины и, доложив командиру о результатах вылета, бегу к И-16, Около машины собрались люди. Вижу старшего лейтенанта Алексеева, кого-то из летчиков третьей эскадрильи, наших техников. Следом за мной к самолету подходит и Егор Костылев[8]…
Бринько и Костылев — старые друзья.
— Сколько лет, сколько зим! — обнимает гостя Егор. — Поздравляю, дружище, поздравляю.
Бринько, не снимая с себя парашюта, садится на траву, обхватывает руками колени. Завязывается разговор о друзьях-товарищах, о довоенных днях.
Летчик, о храбрости которого ходят легенды, — вот он, передо мной. Крепкий, небольшого роста парень. Глаза весело щурятся. Вроде бы ничего особенного, обыкновенный человек. Похож на многих моих товарищей по полку. Но у него на груди сияют орден Ленина и Звезда Героя, которые, кстати сказать, я вижу впервые. Что ж, они ему очень к лицу…
Неожиданно разговор друзей прерывает чей-то истошный крик:
— Братва, фашисты «колбасу» вывесили!
Все оглядываются. Да, верно, противник поднимает над Ропшей аэростат наблюдения. Гигантская «колбаса», покачиваясь на стальных упругих тросах, медленно поднимается вверх. Мы с интересом смотрим на нее. В ту же минуту за нами раздается рев мотора. И-16, подняв пыль, мчится по аэродрому и вскоре уже набирает высоту. Между тем в просветах облаков проходит четверка вражеских истребителей — прикрытие аэростата.
— А ну! — кричит Егор. — Надо помочь!
Мы бросаемся на стоянку. Но наши самолеты еще не готовы к вылету. Впрочем, помощь Петру Бринько уже не требуется. Он атакует аэростат. На наших глазах за долю секунды от «колбасы» остается одна шкурка да темное облачко, подгоняемое ветром. И шкурка, и корзина наблюдателя летят вниз. А самолет Бринько уже мчится над аэродромом и заходит на посадку.
— Вот так, Игорек, — говорит мне Егор. — Видал, как работать надо? Зашел, дал по мозгам — и на посадку. Звание Героя, брат, зря не дают…
Приземлившись, Бринько заруливает на прежнее место, ловко выскакивает из кабины, посылает кого-то из мотористов за бензозаправщиком и, завернув уши шлема за резинки очков, опять садится на свой парашют.
— Ну, Егор, так на чем мы там остановились-то?.. А, вспомнил! — весело говорит он и, улыбаясь, возобновляет прерванную беседу…
Да, это был замечательный человек. Увидел я его в тот раз впервые, но наслышан был о нем немало…
Все услышанное и прочитанное мной об этом великолепном летчике навсегда врезалось в память… С самого начала Великой Отечественной войны Бринько служил в полку Героя Советского Союза майора Романенко и оборонял полуостров Ханко. Здесь-то и раскрылся в полной мере боевой характер этого человека, горячо влюбленного в свою нелегкую и опасную профессию…
Товарищи восхищались храбростью и боевым умением Петра Бринько, учились у него летному мастерству. Но сам он, как правило, был недоволен собой:
— Нет-нет, и на этот раз я поздно взлетел. Надо быстрей. Надо больше тренироваться.
Все было у него рассчитано и расписано до секунды: что в том или ином случае должен делать техник, что моторист, а что он сам,
— Если я вылечу на секунду раньше, — говорил Бринько, — погибнет враг. Если задержусь на одну секунду — погибну сам.
Как-то во время обеда Бринько, не доев суп, выскочил из землянки и стремглав кинулся к своему самолету. Многие тоже поднялись с мест, думая, что объявлена тревога. Но обедавший вместе с летчиками командир полка майор Романенко успокоил их, пояснив, что никакой тревоги нет. Тем не менее некоторые из любопытства вышли из землянки посмотреть, чем занят Бринько. А он подбежал к самолету, сунул руки в лямки парашюта, для удобства повешенного на куст, кинулся в кабину, завел мотор и поглядел на часы. Возвратясь в землянку, досадливо махнул рукой:
— Опять не уложился…
Кто-то упрекнул Бринько:
— Баламутишь, Петро, честной народ. Тебе что — больше всех надо?
Бринько ответил лишь коротким сердитым взглядом. Да, когда речь шла о деле, ему надо было больше всех. Кстати, таким же беспокойным и отважным человеком был и его боевой товарищ — ведущий пары Алексей Антоненко, с кем Бринько летал с первых дней войны…
Я невольно вспоминал все, что знал о Бринько, пока тот беседовал со своими друзьями у нас на аэродроме. Было известно, что Петр Антонович прилетел сюда по какому-то неотложному делу и что скоро он возвратится к себе на Ханко. Держался прославленный летчик очень просто, вызывая к себе дружеское расположение каждого, кто был рядом с ним. Я, может быть, несколько наивно попросил у Бринько разрешения поближе посмотреть на его золотую звездочку. Он добродушно улыбнулся, сдвинул в сторону закрывавшую медаль лямку парашюта:
— Пожалуйста…
Я приподнял звездочку на пальцах, ощущая тяжесть металла, потом повернул обратной стороной, «Герой СССР» — значилось на ней.
— Большая награда, — сказал я, бережно опуская медаль на китель Бринько. — Здорово воюете, товарищ капитан!
Он опять улыбнулся:
— Всяко бывает…
У меня была мысль попросить Петра Антоновича рассказать нам кое-что о своих боевых делах. Помешал мне хлопок ракеты. Со стоянки донесся возглас:
— Звену Костылева — вылет!
Мы с Егором поспешили к своим самолетам.
Уже в воздухе, внимательно следя за машиной своего ведущего, я все еще думал о Бринько, этом простом, душевном человеке, Герое Советского Союза. Сбить пятнадцать вражеских самолетов и аэростат — для этого надо быть поистине асом[9]».
14.09.41 г. капитан Бринько погиб.
Рассказывает генерал-лейтенант авиации Голубев: «Под вечер в районе Ропши фашисты подняли аэростат. Наши воины называли его «колбасой».
Начался сильный обстрел позиций наших войск и дорог вблизи линии фронта. Снаряды ложились все точнее и точнее.
Противник за последние дни потерял два аэростата — их сбили наши истребители. Теперь воздушный корректировочный пост имел мощное зенитное прикрытие.
На уничтожение аэростата полетели три самолета И-16. Они преодолели сильный зенитный огонь и атаковали «колбасу» сверху. Десятки зажигательных пуль попали в аэростат, но он не загорелся. Срочно подготовили вторую группу с реактивными снарядами. Ее должен был вести Бринько. Но он решительно возражал.
— Если лететь группой, то внезапности не достигнуть. Разрешите, я пойду один и атакой снизу уничтожу корзину с наблюдателями. Аэростат сегментный, с нейтральным газом, он не загорится, а пулевые пробоины ему — что слону укус комара.
Да, Бринько был прав. Немцы применяли именно такие аэростаты для корректировки.
Командиру полка и комиссару не оставалось ничего иного, как согласиться с доводами Бринько и пустить его на это крайне рискованное задание.
Аэростат висел на той же высоте и продолжал корректировку стрельбы своей артиллерии. Под ним чернела кабина наблюдателей…
Скорость 500 километров, оружие готово к бою. И-16 пронесся над головой вражеских зенитчиков и, когда до аэростата оставалось около 800 метров, самолет взмыл. Бринько тщательно прицелился, выпустил по аэростату шесть РС-82 с дистанционными взрывателями.
Черные клубы дыма закрыли кабину и аэростат. Теперь — три длинных пулеметных трассы по кабине. Для верности… Самолет Бринько красивой восходящей «бочкой» взлетел выше аэростата, сделал полупетлю и понесся вниз.
Вокруг истребителя рвались десятки зенитных снарядов, разноцветные трассы неслись со всех сторон. Летчик мельком взглянул на аэростат — кабины под ним не было.
Вдруг Бринько почувствовал, как что-то горячее кольнуло в правую ногу и в бок. В глазах замелькали огненные круги. Он поглядел на землю — она быстро надвигалась на самолет. Бринько автоматически потянул ручку на себя, убрал сектор газа. Приземление самолета он уже не почувствовал. К лежащему на фюзеляже И-16 подбежали бойцы-пехотинцы. Летчик в темно-синем кителе с Золотой Звездой, орденами Ленина, Красного Знамени… на груди сидел в кресле, откинув голову на бронеспинку. Бринько умер, изрешеченный пулями, но сумел все же последним усилием посадить самолет…
Два с половиной месяца войны Бринько дрался на подступах к Ленинграду и погиб как герой[10]».
Вспоминает полковник Каберов: «Мог ли я знать, что больше никогда не увижу Петра Бринько! Через день его не стало. Атаковав еще один аэростат противника, он был смертельно ранен осколком зенитного снаряда. Попытка зайти на посадку не удалась Бринько. Подбитый самолет резко потерял высоту, задел крылом за высоковольтную опору линии электропередачи и упал…
Друзья похоронили Петра Бринько… под сенью березок. А на другой день по этим местам прошли фашистские войска. Гитлеровцы разрушили наше Низино, уничтожили аэродром, срубили и сравняли с землей могильные холмики. Вандалы, они обрушивали свою слепую и бессмысленную ярость даже на мертвых[11]».
17.09.41 г. капитан Бринько был награжден орденом Красного Знамени посмертно.
Герой Советского Союза (14.07.41). Награжден орденом Ленина и двумя орденами Красного Знамени.
[1] Каберов Игорь Александрович (1917-1995) Герой советского Союза (24.06.43), гвардии полковник. Русский. В РККА с 1939 г. В 1940 г. окончил Ейское военно-морское авиационное училище им. Сталина. Участвовал в Великой Отечественной войне. Служил в 5-м иап ВВС Балтийского флота. Совершил 476 боевых вылетов, сбил 28 самолётов противника (в т.ч. 1 таранил). В 1952 г. окончил ВВА. С 1960 г. — в запасе.
[2] Каберов И. А. В прицеле свастика. — Л.: Воениздат, 1975. С. 141.
[3] Голубев В.Ф. Указ. соч. С. 88.
[4] Каберов И.А. Указ. соч. С. 144.
[5] Голубев В.Ф. Указ. соч. С. 88.
[6] http://www.iremember…/andreevk_r.htm
[7] Голубев В.Ф. Указ. соч. С. 93.
[8] Костылев Георгий Дмитриевич (1913-1960) Герой Советского Союза (23.10.42), майор. Русский. В 1934 г. окончил Центральную летную школу в Тушино. В РККА с 1939 г. Участвовал в советско-финской войне. Награжден орденом Красного Знамени. Участвовал в Великой Отечественной войне с июня 1941 г. К апрелю 1942 г. совершил 233 боевых вылета, провел 59 воздушных боев, сбил 9 самолетов лично и 34 в группе. В феврале 1943 г. осужден военным трибуналом за драку со старшим по званию, разжалован в красноармейцы и лишен всех наград. Отбывал срок в штрафбате на Ораниенбаумском плацдарме. В апреле 1943 г. возвращен в ВВС. В октябре 1943 г. восстановлен в воинском звании. За время Великой Отечественной войны совершил более 400 боевых вылетов, провел 89 воздушных боев, сбил 20 самолетов лично и 34 в группе.
[9] Каберов И. А. В прицеле свастика. — Л.: Воениздат, 1975. С. 146.
[10] Голубев В.Ф. Указ. соч. С. 93.
[11] Там же.
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 03 December 2010 — 14:34
http://www.airwar.ru…ots/brinko.html
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал Lans: 03 December 2010 — 14:15
Lans (02 December 2010 — 21:05) писал:
Позволю себе порассуждать. На фото ниже возможное расположение летного поля (выделено синим). Речка по границе имеет место быть (выделено желтым), правда насколько я помню там не речка а канал который идет через систему небольших шлюзов в Питергоф к системе знаменитых фонтанов, ну Вы помните — «Самсон разрывающий пасть писающему мальчику»
. Ну и ангар, тут я точно помню (пацаном гильзы от ПКТ собирал) находится примерно в красном квадрате. Ландшафт за это время врядли сильно изменился так что резонно предположить место расположения филда, и заход удобный от воды, хотя может поле было соорентировано не с севера на юг а с востока на запад. Попробую раздобыть еще информации.
P.S. Пока писал все это матушка моя поинтересовалась, что это у меня на мониторе? Обьяснил, и она интересный случай рассказала (я его не помню). Гуляли значит мы там с ней и братом (мы двойняшки с ним) вдоль озера а на полигоне танк обкатывали. Танкист увидел матушку с двумя малышами и решил рядом проехать, направил могучую машину на нас а наводчик башню поворачивает (попугать хотел), так матушка говорит мы с братом похватали камни и давай в танк кидать. Танк отвернул и дымзавесу пустил. Матушка говорит не ожидала от нас с братом такой отчаянной смелости, чего там нам лет 10 было но за юбку говорит прятаться не стали. Приятно черт возьми такое услышать. Сори за офтоп.
Прикрепленные изображения
Сообщение отредактировал MAPC: 04 December 2010 — 14:25
Lans (04 December 2010 — 16:51) писал:
http://www.wwii-phot…me_page_008.htm
Плешь — это и есть полигон вернее его остатки. Там земля траками рыта перерыта а вот домов южнее небыло, там лес был.
MAPC (04 December 2010 — 18:38) писал:
а дайте пожалуйста координаты местоположения полигона….
http://www.wwii-phot…me_page_008.htm
Сообщение отредактировал Lans: 04 December 2010 — 17:58
Lans (05 December 2010 — 00:58) писал:
спасибо ….попробую посмотреть разнообразные снимки со спутника….
Прикрепленные изображения