Солнечный (UNYS)

Эта история началась с обычного, ничем не примечательного телефонного разговора. Мой хороший знакомый из Красноярска, Матвей, обмолвился, что продает свой Ан-2, есть и покупатель, но он в Норильске, и перегонять туда самолет ему категорически некогда.

— Не жалко продавать? — поинтересовался я.

— Жалко, конечно… Но еще больше жалко, что он стоит на приколе и не летает. У меня сейчас без него забот по горло. Пусть лучше послужит хорошему человеку, чем сгниет на стоянке.

— Ясно. А что, перегнать совсем некому?

— Да в том-то и дело. Все мои приятели-летчики тоже по уши в делах: один бизнес раскручивает, другой дом строит… Сам понимаешь, ни денег, ни времени… Так что, видать, не сложится…

— А если я перегоню? Доверишь?

— А допуск на тип есть у тебя?

— Летал на таком когда-то…

— Слушай!.. Век благодарен буду! Приезжай!

— О’кей, только насчет отпуска договорюсь. Честно говоря, сам истосковался по штурвалу, да и машина… У меня с ней многое связано. Полетаю на ней с удовольствием.

— Ну лады, договорились. Решай там с отпуском и звони, буду ждать.

— Позвоню.

 

Долго ли, коротко ли, а в начале сентября я две недели себе выгрыз. И еще за неделю до отпуска начал зубрить РЛЭ, восстанавливая в памяти давно позабытые режимы и ограничения.

И вот наконец рейс Москва-Домодедово — Красноярск приземлился в аэропорту Емельяново.

Едва войдя в здание аэровокзала, я увидел Матвея, радостно махавшего мне.

Дождались багаж, коротая время за разговорами, и я совсем было уже собрался выйти на стоянку такси, как Матвей, хитро прищурившись, увлек меня в противоположную сторону, обратно на летное поле.

На стоянке для мелких нас дожидался ослепительно-белый Robinson R-22.

— Видал на чем летаю теперь? Пр-р-р-рошу! — и Матвей хозяйским жестом распахнул пассажирскую дверь.

Я закинул дорожную сумку в багажное отделение и уселся на кресло. Матвей закрыл дверь, обошел вертолет, сел на пилотское кресло и включил зажигание.

Через несколько минут мы были уже в воздухе и направлялись к Красноярску.

— Надеюсь, ты не слишком устал? — спросил Матвей.

— Напротив, отдохнул в полете.

— Сыт?

— Более чем.

— Тогда не возражаешь, если мы прямо сейчас махнем в Солнечный? Хоть успею покатать тебя по кругу, покажу основные ориентиры. Завтра будешь сам-с-усам, у меня времени уже не будет, извиняй…

— Прекрасно! Давай.

На горизонте уже раскинулся Красноярск, Матвей направил вертолет левее, к его северной оконечности.

— Видишь вон тот квартал слева? — Матвей ткнул пальцем в группу высоток, стоявших особняком. — Это и есть микрорайон Солнечный.

 

 

Дома приближались, и вскоре я заприметил летное поле, занимавшее огромный пустырь между Солнечным и Красноярском.

 

 

Матвей распрощался с Красноярск-Кругом и запросил Солнечный.

Бортов кроме нас в воздухе не было, поэтому диспетчер милостиво разрешил нам заход по-вертолетному прямо на стоянку.

 

 

Через минуту мы приземлились неподалеку от АДП, около которого стоял старенький ПАЗик.

 

 

Ротор еще вращался, когда мой неугомонный приятель уже вытащил меня из кабины и поволок к стоянке, на которой виднелся целый выводок Ан-2 — шесть штук!

— И что, все летают?

— Почти все.

— Заметно, что Ан-2 был у вас популярен, много бортов сохранилось. У нас в Подмосковье нигде такого не увидишь — чтоб шесть штук на одном аэродроме… Который наш-то?

— Вот этот, краснокрылый.

Матвей открыл дверь, и в нос нам ударил запах застоявшегося воздуха. Да, видно, что самолетом давно не пользовались.

— Располагайся, я сейчас, — и Матвей исчез.

 

Я забрался в кабину, такую родную и такую подзабытую, расположился в правом кресле и стал с нежностью разглядывать приборную панель, пьедестал, трогательно обшарпанные штурвалы и потертую кожу.

Впрочем, сиденья были перетянуты, и вообще вид у самолета был весьма бодрый, заметно, что его любили и за ним следили.

Вскоре снаружи появился Матвей, он направлялся к самолету еще с одним человеком, судя по всему, с техником.

Подойдя к самолету, они открыли створки капота, и вскоре я почувствовал легкие толчки. «Выворачивают свечи», — догадался я.

Оставив техника возиться с двигателем, Матвей принялся за предполетный осмотр, попутно снимая чехлы и заглушки.

Вскоре капоты были закрыты, Матвей появился в проеме двери кабины и упёр руки в боки:

— Та-а-ак, и что это мы делаем на правом кресле? Ну-ка марш на левое! Сейчас будем запускать. Погоди, дай только контровку сниму.

Сняв и убрав контровку штурвала и педалей, он согнал меня с насиженного места и плюхнулся на него сам. Напялил гарнитуру, щелкнул тумблерами АКБ, преобразователя и радиостанции.

— Солнечный, добрый день, 55721, стоянка семь, разрешите запуск.

— 721, запуск разрешаю, — отозвался диспетчер. — Давление 751 миллиметр.

— Давление 751 миллиметр, запуск разрешили, — подтвердил Матвей и повернулся ко мне, все еще стоящему в проходе.

— Давай, садись, запускаемся! Цигель, цигель! — поторопил он.

 

Ну уж дудки. Поспешишь — только людей насмешишь. Торопиться я не собираюсь.

Сев в кресло, я первым делом демонстративно отрегулировал его по росту, а потом не торопясь стал вспоминать последовательность запуска.

Прежде всего проверил, что стоп-кран открыт, обогрев карбюратора выключен, а винт полностью облегчен.

Открыл топливные баки в положение «сумма», накачал альвейером 0,25 кгс/см3, крикнул механику провернуть винт.

Винт рывками пошел, а я тем временем сделал несколько качков заливным шприцем. Вроде, пока все правильно.

После этого я начал горстями включать тумблеры, пропуская только освещение.

Ну, вроде, и все, можно запускать.

Щелкнул тумблером «Запуск», крикнул в форточку «От винта!», дождался ответа «Есть от винта!» и включил стартер на раскрутку.

Загудел маховик, заплясала стрелка амперметра. Через несколько секунд она поползла вниз, а звук маховика повис на одной ноте: вышел на рабочие обороты.

Перещелкнул тумблер на «сцепление», и едва лопасти сделали один оборот, включил магнето.

Сначала показалось, что двигатель не завелся. Но нет: один-два цилиндра подхватили, двигатель зафыркал, из патрубков выстрелил сизый дым сгоревшего масла, и вот уже один за другим стали подключаться остальные цилиндры. Через несколько секунд двигатель ровно и добродушно затарахтел. Запустились!

Я выключил тумблер «Запуск» и включил генератор. Покосился на амперметр: зарядка пошла. Отлично.

 

Пока стрелки указателей температур медленно ползли вправо, я пощелкал переключателем баков, дав двигателю по минуте поработать то на левом, то на правом. Убедившись, что температура уже почти рабочая, приоткрыл створки капота и маслорадиатора и, увеличив обороты, проверил работу магнето.

Все в порядке, можно лететь.

— Ну что, прошу?

— Проси.

— Солнечный, 721, разрешите занять предварительный.

— Занимайте, 721, взлетный курс 220 градусов.

— Занимаю, 721.

 

Техник выбивает колодки, снимаю со стояночного, прибавляю газ, боковым зрением следя когда самолет покатится, выжимаю правую педаль и, едва самолет трогается с места, жму рукоятку тормоза. Раздается скрип тормозов, и самолет… едет прямо! Причем, резво так едет!

Сдергиваю газ и изо всех сил давлю на тормозной рычаг, с ужасом наблюдая, как диск нашего пропеллера угрожающе приближается к капоту противоположного Ан-2.

Не доезжая всего нескольких метров, наш самолет наконец останавливается.

Черт, совсем забыл предупредить, — извиняющим тоном произносит Матвей. — На этой машине тормоза плохо берут, рулить надо крайне осторожно.

Я в ответ только молча укоризненно качаю головой.

 

Откуда-то набегают люди, заталкивают нас хвостом вперед обратно на стоянку.

— Давай заново, — говорит Матвей. — Только осторожно!

Чуть дыша, играя газом и тормозами, взмокнув от напряжения, я выруливаю наконец со стоянки, чуть не снеся консолью один из самолетов. И только на рулежке перевожу дух.

— Слушай, а ты уверен, что хвостовое колесо не заблокировано? — недоверчиво спрашиваю я, косясь на тумблер и лампочку блокировки.

— На этом борту блокировка сто лет как не работает, — «успокаивает» меня хозяин.

Доехали до конца рулежки, опять короткая, но яростная схватка с тормозами, и наконец занимаем предварительный.

— Солнечный, 721, разрешите занять исполнительный.

— 721, занимайте исполнительный, ветер 180 градусов 3 метра в секунду.

— 721, занимаем исполнительный, условия приняли.

Глянув на всякий случай налево-направо, выкатываемся на полосу, выпускаем закрылки во взлетное положение. Готовы? Вроде, готовы.

— 721, разрешите взлет.

— Разрешаю, 721.

— Взлетаем.

Плавно вперед сектор газа, самолет, взревев, набирает скорость, на 60 км/ч, отдав штурвал от себя, поднимаю хвост, на 100 км/ч Ан легко отрывается от полосы.

— 721, взлет, левым по схеме.

— Выполняйте, 721, третий доложите.

— Третий доложу, 721.

Сразу за полосой — обрыв, ландшафт резко проваливается вниз. По альтиметру 50 метров высоты, на самом деле — почти 100. Как с авианосца взлетели.

 

Однако, эмоции в сторону. Убираю закрылки, устанавливаю номинал, на 100 метрах начинаю первый разворот.

— Дорогу под нами видишь? — перекрывая шум мотора слышится в наушниках голос Матвея. — Это Енисейский тракт. Иди над ним или параллельно. А вон развязка на нем впереди. На ее траверзе выполняешь второй.

— Понял, — киваю я.

 

 

Напротив развязки, почти уперевшись носом в какую-то промзону, начинаю второй разворот.

— Теперь держи между высоковольтной подстанцией и заводом, — командует Матвей. — Это КрАЗ. Только не Кременчугский автомобильный, а Красноярский алюминиевый!

— Угу.

 

 

Высота уже 200, убавляю режим до крейсерского. Наконец есть минутка оглядеться. Слева виден аэродром, с которого мы поднялись минуту назад, справа — раскинулся по берегам Енисея красавец-Красноярск.

Не успел перевести дух, как уже подходим к третьему.

— Солнечный, 721, на третьем, конвейер.

— 721, конвейер разрешаю, готовность доложите.

— Готовность доложу, 721.

Поехали третий.

 

 

— Теперь сюда смотри. Во-о-он кирпичный завод, видишь? Держи левее, на траверзе завода — четвертый.

— Ясно.

Убавляю режим до 500 мм рт. ст. и 1500 оборотов в минуту, переводя самолет в снижение. На четвертом нам надо иметь 100 метров высоты.

— Закрылки выпусти на 15, — советует Матвей.

И действительно, к тому времени когда кирпичный завод вползает в правое окно, альтиметр показывает аккурат 100 метров высоты.

 

 

А слева виден аэродром.

 

 

Закрылки 30, винт облегчить, фары… Па-а-аехали!

— Солнечный, 721, к конвейеру готов.

— Конвейер разрешаю, 721.

— Разрешили конвейер, 721.

 

Планирую, но перед торцом растут деревья, и мне приходится немного «подтянуть», чтобы не задеть вершины.

 

 

Наконец самолет мягко касается травы, закрылки 15, взлетный… на колу мочало, начинай сначала.

 

Уффф…

К третьему кругу я был мокрый как мышь и уставший, как шахтер в забое.

Можете со мной не соглашаться, но мне кажется, что самый тяжелый, самый выматывающий полет — это не бреющий полет и не полет в СМУ, а круги. Нет ни минуты, чтобы перевести дух. Постоянно чем-то занят: крутишь штурвалом, меняешь режимы, управляешь механизацией, ведешь связь… Круги плотные, время спрессовано, руки и голова еще не привыкли к самолету, постоянное напряжение — как бы чего не забыть…

 

Наконец, круге, наверное, на пятом, Матвей сжалился:

— Ладно, хватит на сегодня. Проси посадку, заруливай на стоянку.

 

 

Опять борьба с тормозами, и опять я проигрываю: самолет стоит в стороне от стоянки, да еще и наискось.

 

 

— Леший с ним! — машет рукой Матвей. — Выключаемся. Попрошу мужиков, они его вручную потом закатят. Ориентиры все запомнил?

— Да.

— Обратным стартом — все то же самое, только третий — над развязкой, а четвертый — над кладбищем.

— Над чем??

— Над кладбищем, — пожал плечами приятель.

 

 

 

 

В город ехали на такси, в молчании. Не знаю о чем думал Матвей, а я обсыхал и переваривал. Отвык я от машины, отвык… Ничего, восстановим навыки…

 

Назавтра я был на аэродроме с самого утра.

Ан-2 стоял ровно и чинно, как ни в чем ни бывало. Думаю, Матвей мужиков не обидел, сделали.

Отомкнул дверь, обошел самолет, провел предполетный осмотр, снял заглушки и чехлы. В задумчивости остановился около лопасти.

Стоп.

А кто ж мне винт-то провернет?

Я беспомощно огляделся. Аэродром как вымер. Ну правильно, сегодня понедельник… Может, и есть кто из техников, да ищи его-свищи… Да и кто знает какие из них прикормленные, а какие — нет. Попадешь еще в неудобное положение…

Ладно, чай не барин, сам проверну!

Ну и бегал потом между кабиной и пропеллером, у нищих слуг нет! 🙂

Ничего, запустил.

 

Взлетный курс в этот день как раз противоположный был, 040. Но это все условности: ветра практически не было. Над Красноярском повис мощный сибирский антициклон, со штилевой погодой и абсолютно безоблачным небом. Бабье лето. Последнее теплое «прости».

Так приятно было сидеть в прогретой солнцем кабине, поглядывая на расстилающийся слева Красноярск.

 

 

И как-то оно легко пошло в этот раз. Может, потому что один был?

Сделал три круга и понял, что навыки вернулись.

 

Ну, только к тормозам так до конца и не привык 🙂

 

 

Но, в общем, можно лететь.